Но они пришли не за тем, чтобы посмеяться надо мной. По-видимому, они уже знали, какую мы потерпели неудачу. А может даже, они все видели сами, потому что, когда мы начали объяснять им принцип отлова с заградительными полосами, они невероятно быстро все поняли.

Итак, мы снова были вместе с покомо, а борано после своего провала оставили нас в покое. Тот незабываемый день поставил точку в наших отношениях. Иными словами, нет худа без добра.

Время поторапливало нас, надо было наверстать упущенные дни и недели. Поэтому нам приходилось вести отлов даже ночью. Но для этого ночи должны были быть темные, безлунные, а еще лучше, если небо было затянуто облаками.

Как раз такая ночь выдалась сегодня. Настроение у меня было отличное: ночная охота наверняка будет удачной.

Маррей задумчиво смотрел на небо. Оно было совсем темное, серые, оловянные тучи почти сплошь закрывали его, и лишь на горизонте оставалась узкая, светлая полоска. В лучах заходящего солнца она казалась сияющим сводом, а буш каким-то сказочно-фантастическим островом.

— Не нравится мне этот ночной лов, — продолжал Маррей. — Я тебе не хотел об этом говорить, но... Сегодня какой-то черный день, и у меня нехорошее предчувствие. Обеспокоенный, я взглянул на него. Я уже был знаком с предчувствиями Маррея и боялся их: почти всегда они сбывались. И на меня порой что-то находило, но я пытался подавить в себе хандру, стараясь всегда поддерживать в лагере доброе настроение. В таких условиях это особенно важно. Маррея, как второго шефа нашей экспедиции, я тоже просил помнить об этом, что, учитывая его, от природы веселый характер, было нетрудно. Он обещал мне, а сейчас словно забыл о своем обещании.

— Почему тебе не нравится ночной лов? — полюбопытствовал я.

— Эти глаза пугают меня. Просто наводят ужас, именно ужас.

Чтобы вам стало понятно, я объясню, как мы ловили зверей ночью. Начинали всегда около десяти часов вечера, а заканчивали часа в два ночи. У нас были особые галогенные прожекторы, которые мы подключали к аккумулятору джипа, и они освещали местность на расстоянии ста метров. Этими сильными точечными прожекторами мы просвечивали буш до тех пор, пока в темноте не вспыхивали глаза именно того животного, которое мы собирались поймать.

Сначала нам пришлось научиться распознавать зверей по глазам. В первые три ночи это было сплошное мелькание разноцветных вспыхивающих огоньков, от которых рябило в глазах. Все эти фосфоресцирующие точки нам надо было безошибочно распознавать. Мы уже знали, что изумрудной зеленью светятся глаза дукеров, у льва большие зеленые глаза, сине-зеленые у гиен, а у геренука — красивые зелено-оранжевые.

Буш ночью казался темным бархатом, усыпанным множеством искрящихся самоцветов. У меня просто дух захватывало от этого великолепного зрелища.

— Маррей, я думаю, ты это не серьезно.

— Нет, я говорю серьезно.

Я решил не обращать внимания на его причуды. Кстати, мы уже были на месте, правда, приехали слишком рано, только ещё начинало темнеть, и пришлось ждать, пока ночь не поглотит все очертания и краски буша.

Прошло около часа. Мы молча сидели в джипе, отсчитывая каждую минуту. Во всяком случае я уже начинал терять терпение. Надо было поймать жирафовую газель, водяного козла и других редких животных.

— Взгляни, Джо, — прошептал Маррей. — Не напоминают тебе сейчас заросли черный, мертвый океан?

— Я и не подозревал в тебе литературных наклонностей.

— Они кажутся черным, холодным океаном, который наводит ужас и таит смерть. Ах, Джо...

— Дружище, ты начинаешь меня беспокоить. Что с тобой?

— Я и сам не знаю.

— Вздыхаешь словно барышня при луне.

"Хорошо, что нет луны", — деловито подумал я и нажал выключатель точечного прожектора. Совсем близко от нас вспыхнули большие зеленые глаза. Я смотрел на эти неподвижные точки, они, словно гипнотизируя, притягивали к себе мой взгляд.

— Это львы, — со страхом прошептал Маррей. За все время нашего пребывания у реки Тана он не забывал, что мы находимся в местах, где обитает очень агрессивное львиное семейство.

Он постоянно напоминал нам об этом, призывая к осторожности. И кстати, был прав. Я ведь уже говорил, что за время нашей жизни около лагеря у Мбала-Мбалы львы разорвали одиннадцать человек. По официальным сведениям, в когтях львов здесь ежегодно погибает около шестидесяти человек. В эти данные не включены дети и те, кто получил тяжелые увечья.

Но "уважение" ко львам испытывал не только Маррей. Боялись их и африканцы. Когда во время ночного лова неожиданно вспыхивали огромные зеленые глаза, все африканцы в нашей команде страшно пугались, становились беспокойными и беспомощными. Поэтому львиных глаз опасался и я.

— Ты знаешь, тут львы неплохо закусили одной парочкой, — продолжал Маррей.

Я слышал эту историю от Муго, который, даже рассказывая ее, дрожал от страха и негодования. Часто в полдень до нашего лагеря доносились из Мбала-Мбалы жалостные, рвущие душу погребальные причитания. Хотя я неоднократно бывал в Африке, но к подобному оплакиванию мертвых так и не смог привыкнуть.

— Ты знаешь, что в краале львы разорвали двух африканцев?

Крааль — плетень вокруг африканских хижин, рядом с которым в жаркие, душные ночи спали мужчины.

— Зачем ты мне это говоришь? — сердито спросил я. — Из-за тебя и так падает наш дух, а это совсем ни к чему.

— Джо, не сердись. Мне сегодня не до шуток. Но... Будь осторожен.

Я включил оба прожектора и направил свет в направлении, где светились львиные глаза. Вспыхнуло еще шесть зеленых огоньков, это означало, что львиное общество увеличилось.

— Посмотрим, как они будут реагировать.

Джон включил мотор, и мы ринулись на них. Свет обоих прожекторов я направил на львиные головы. Мы разглядели могучего льва с роскошной гривой и двух львиц. Глаза их, казалось, смотрели неподвижно. Мы остановились шагах в десяти от них. Они заворчали, оскалив зубы, но не отступили, а наоборот, приготовились к нападению.

Время шло, буш между тем превратился в сплошной, черный массив, и я сразу потерял интерес к львам. В конце концов мы приехали сюда не из-за них. Нам были нужны другие животные.

Мы выключили прожекторы, оставив только свет, чтобы шофер мог видеть вперед хотя бы на несколько метров. Трудно было ездить в таких условиях по бездорожью буша. Но мы не могли включать фары, светились лишь точечные прожекторы, с помощью которых мы по глазам отыскивали животных и светом ослепляли их. В этом и заключался принцип ночного лова.

Мы медленно объезжали равнину, которую присмотрели еще днем. Майк освещал кустарниковые заросли справа, я — слева. То и дело вспыхивало множество глаз, и вдруг мы заметили то, что искали. Глаза геренука.

Джон тут же включил скорость. Всегда трогаясь со второй скорости, мы за несколько секунд развивали скорость в шестьдесят километров. Сейчас оба прожектора были направлены на голову геренука. "Тойота" со всей командой следовала вплотную за нами.

Мы остановились. Африканцы, повыскакивав из "тойоты", помчались к ослепленному светом животному. Майк и я остались в джипе, следя за животным и направляя на него свет. Если животное отведет взгляд, и свет перестанет падать на его глаза, оно тут же начнет видеть, ориентироваться и моментально скроется в чаще.

Глаза геренука, казалось, были неподвижны, а африканцы были уже совсем рядом. Это был самый напряженный момент лова, все наше внимание было сосредоточено на двух зелено-оранжевых угольках, все остальное вокруг словно перестало существовать. Никто в джипе не проронил ни слова, все словно замерло, лишь два тонких световых луча пронизывали черные заросли, и мы молча следили за происходящим.

Внезапно глаза исчезли. Это означало, что мы не уловили момент, когда животное отвело взгляд, и ему удалось скрыться в зарослях. Отступить мы не могли. Прошло несколько секунд, но нам это показалось вечностью. Неожиданно глаза геренука снова вспыхнули на черном фоне зарослей. Их отыскал прожектор Майка.