Вивьен не выдержала этого потока грязи. Она подошла к нему почти вплотную, и в ее глазах горел холодный, беспощадный огонь праведного гнева.

— А ты? Ты действительно считаешь себя святым мучеником, Калеб? — она ударила его этими словами, словно наотмашь тяжелой рукой. — Ты ведь знал, что он жив! Все эти пять лет ты каждый божий день твердил мне, что Дамиан погиб в тюрьме, что его прах давно развеян, что я должна забыть его имя навсегда. Ты сознательно скрывал правду, хотя он всегда, каждую секунду был жив и боролся за свое существование. Ты строил нашу дружбу на гнилом фундаменте из вечного вранья, надеясь, что я никогда, ни при каких обстоятельствах не узнаю правды. Так кто из вас после этого настоящий, истинный монстр? Тот, кто убивает, защищая, или тот, кто лжет, убивая душу?

Они стояли друг против друга, задыхаясь от взаимной ненависти, обид и сотен невысказанных претензий. Напряжение в маленькой комнате достигло той самой критической отметки, когда кажется, что даже воздух может вспыхнуть от малейшей случайной искры. Дамиан за ее спиной хранил гробовое молчание, но его тяжелое, горячее и ровное дыхание буквально обжигало ей затылок. Он ждал лишь знака, одного ее мимолетного слова или жеста, чтобы закончить этот фарс по-своему, быстро и кроваво.

— Уходи, — тихо, но с такой ледяной силой, что Калеб вздрогнул, произнесла Вивьен. — Уходи из моего дома прямо сейчас. Если ты останешься здесь еще хоть на одну лишнюю минуту, мы станем непримиримыми врагами на всю оставшуюся жизнь. Я никогда в жизни не прощу тебе этого ночного вторжения, этого оружия и всей той лжи, которой ты меня отравлял.

Калеб медленно, словно у него внезапно затекли руки, опустил пистолет и спрятал его в глубине кармана. Его лицо застыло, превратившись в безжизненную, серую маску. Он посмотрел на нее с такой бесконечной, почти брезгливой жалостью, что Вивьен на секунду захотелось закричать от этой несправедливости. Перед тем как окончательно повернуться к двери, он бросил на Дамиана один короткий взгляд, полный самой неприкрытой, ядовитой ненависти, а затем снова обратился к девушке.

— Ты совершаешь самую страшную и непоправимую ошибку в своей жалкой жизни, Вивьен, — его голос теперь звучал глухо, как погребальный звон. — Подумай очень хорошо на досуге, с кем ты на самом деле собираешься заключить союз. Этот человек не твой спаситель. Он не спасет тебя от неминуемой смерти, когда яд в твоей крови проснется. Он только раньше времени лишит тебя жизни, выпив твою энергию до самого дна, как паразит. Он хаос, он чистое разрушение. И не надейся, что я оставлю все это просто так. Я не позволю ему окончательно сломать тебя, даже если мне придется уничтожить вас обоих.

Калеб резко развернулся и вышел из квартиры, с такой сокрушительной силой хлопнув дверью, что по стенам прошла ощутимая вибрация, а со стола упала какая-то мелочь. В гостиной мгновенно воцарилась тяжелая, гнетущая и звенящая тишина. Вивьен почувствовала, как все силы, которые она так старательно собирала в кулак, мгновенно покидают ее тело.

Ноги стали ватными и чужими, в голове зашумело, и она чуть было не осела прямо на холодный пол, но Дамиан в ту же секунду оказался рядом. Его сильные, теплые и надежные руки подхватили ее под локти, не давая упасть. Он осторожно, почти бережно повел ее к старому дивану и усадил на мягкие подушки.

Дамиан опустился перед ней на одно колено, продолжая крепко, по-хозяйски держать ее за руку. Его глаза все еще мерцали в полумраке алым огнем, но в них теперь читалось нечто иное, глубокая, собственническая тревога и скрытая нежность. Он не сводил с нее пристального взгляда, словно проверяя, не ранил ли ее Калеб своими ядовитыми словами.

— Он ушел, Вивьен. Все кончено, — его низкий голос вибрировал в самой груди, проникая ей под кожу, вызывая одновременно и спасительное успокоение, и новый виток первобытного страха. Дамиан подался вперед, заставляя ее вдыхать его запах, пропитанный силой и угрозой. — Но твой друг был прав в одном, пусть им и двигала лишь трусливая злоба. Ты никогда не заключишь союз с ним. Я никогда, слышишь меня, никогда не допущу, чтобы кто-то другой коснулся того, что было предназначено мне самой судьбой и выжжено в моей памяти годами изоляции. Ты принадлежишь мне по праву крови и боли, Вивьен. И я не отдам твою судьбу в чужие, слабые руки.

Вивьен посмотрела на него в упор, и в ее глазах Дамиан внезапно увидел вовсе не покорность или страх, а вспыхнувшее с новой силой упрямство и холодный отпор. Она резко, одним решительным рывком высвободила свои ладони из его крепкой хватки и отодвинулась к самому краю дивана, создавая дистанцию.

— Уходи, Дамиан, — произнесла она, и ее голос прозвучал остро и твердо, как закаленная сталь.

Дамиан замер на месте, его густые брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку.

— Что ты сейчас сказала? После того, как я…

— Я требую, чтобы ты тоже немедленно ушел из моего дома, — она гордо подняла голову и посмотрела ему прямо в пылающие глаза, не отводя своего взгляда ни на миллиметр. — На сегодня с меня более чем достаточно великих спасителей и защитников. Один лгал мне в лицо пять лет, пользуясь моей слабостью, а второй… второй считает меня своей неодушевленной собственностью, с которой можно вообще не считаться и не спрашивать мнения. Мне нужно время, много времени, чтобы просто прийти в себя и осознать все, что произошло. Одной. Совсем одной. Уходи, Дамиан. Пожалуйста.

Дамиан медленно, со скрытой грацией хищника поднялся в полный рост. Его огромная фигура снова стала пугающей, властной и подавляющей. Но он увидел в глазах Вивьен такую непоколебимую решимость, которую невозможно было сломить ни силой, ни убеждениями. Он долго молчал, изучая каждую черту ее бледного лица, словно запоминая этот момент, а затем лишь коротко, едва заметно кивнул своим мыслям. Не сказав больше ни единого слова, он развернулся и стремительно вышел из ее квартиры, оставив Вивьен в полной, оглушающей и пустой тишине ее собственного, окончательно разрушенного мира.

Ночь для Вивьен превратилась в бесконечный, изматывающий марафон лихорадочных мыслей. Она так и не сомкнула глаз, до самого рассвета меряя шагами тесную гостиную, которая все еще хранила в себе едва уловимые запахи двух мужчин. Терпкий, властный и пугающий аромат Дамиана и знакомый до боли, почти родной запах парфюма Калеба.

В той стройной картине мира, которую она так бережно и старательно выстраивала последние пять лет, теперь зияли огромные, рваные дыры, сквозь которые дул холодный ветер неопределенности. Каждое новое слово, каждое вчерашнее признание действовало на ее сознание как едкая кислота, окончательно разъедающая остатки ее хрупкого спокойствия.

Она чувствовала себя слепцом, которому внезапно и насильно вернули зрение в самом эпицентре бушующего пожара. Свет нещадно слепил глаза, а огонь подбирался все ближе к самому сердцу.

Утро не принесло ей долгожданного облегчения. Оно встретило ее тяжелым небом и внезапной, яростной грозой, что была редкостью для этого времени года. Раскаты грома заставляли старые стекла в тонких рамах мелко и противно дрожать, и каждый раз Вивьен невольно вздрагивала всем телом, словно от сильного физического удара.

Дождь сплошной стеной лупил по подоконнику, отчаянно смывая дорожную пыль с серых улиц, но он был совершенно не в силах смыть ту липкую, густую тревогу, что окончательно поселилась в ее груди. Она сидела на маленькой кухне, зябко обхватив свои плечи руками, и часами смотрела, как капли воды стекают по холодному стеклу, рисуя причудливые, ломаные линии, похожие на карту ее собственной разрушенной жизни.

Ближе к обеду, когда гроза немного утихла, сменившись унылой и серой изморосью, в ее дверь снова раздался негромкий, но отчетливый стук. Вивьен мгновенно замерла на месте, затаив дыхание. Все ее тело инстинктивно напряглось, ожидая нового болезненного столкновения. Она медленно, словно через силу, подошла к двери и осторожно взглянула в глазок.