— Моя… — выдохнул он ей в шею, лихорадочно покрывая ее кожу обжигающими, влажными поцелуями. — Ты только моя. Я клянусь, я уничтожу любого мужчину, любого жаждущего, который посмеет даже в мыслях прикоснуться к тебе.

Одна его рука поднялась выше, бесцеремонно сминая тонкую ткань ее блузки и чувствуя бешеный стук ее сердца. А вторая продолжала медленно, с какой-то садистской медлительностью скользить по внутренней стороне бедра, подбираясь к самому сокровенному. Каждое его движение было наполнено такой откровенной силой и первобытным желанием обладать, что у Вивьен начала кружиться голова. Она чувствовала, как он буквально впитывает ее аромат, как его пальцы слегка впиваются в ее податливую кожу, оставляя на ней невидимые клейма собственности.

— Дамиан, пожалуйста… — прошептала она, сама не понимая, о чем именно просит. О немедленном освобождении или о том, чтобы этот кошмарный восторг никогда не заканчивался.

— Нет больше никаких пожалуйста, — он резко поднял голову, глядя на нее в упор с дикой, хищной улыбкой на губах. На его подбородке блестела капля ее слюны, а глаза в полумраке кабинета горели так ярко, что почти физически освещали ее лицо. — Есть только я и ты. Здесь и сейчас. И эта жажда, которая копилась годами, сегодня сожжет нас обоих дотла. Ты сама пришла в это логово, зная, кто я. Ты сама поставила подпись в контракте. Теперь терпи мою любовь.

Он снова приник к ее губам, прижимая ее к столешнице так сильно, что она почувствовала холод дерева своими лопатками сквозь блузку. Его руки продолжали свое властное, бесстыдное исследование ее тела, и в этот момент Вивьен окончательно поняла, что пути назад, в прежнюю жизнь, больше не существует. Он действительно сорвал все маски, обнажив свою темную, одержимую суть, и теперь ей предстояло либо навсегда утонуть в этом безумии, либо сгореть в нем заживо, превратившись в пепел.

Гроза за тонкими стеклами небоскреба продолжала бушевать с новой силой, молнии расчерчивали небо на лоскуты, но здесь, в запертом кабинете на вершине мира, бушевал шторм куда более страшный, древний и прекрасный. Дамиан не просто желал ее, он поглощал ее саму, заставляя забыть собственное имя, забыть Калеба, забыть весь мир. Существовал только этот жар его кожи, этот тяжелый запах и это невыносимое, острое желание принадлежать только ему одному.

Вивьен чувствовала, как его пальцы сжимаются на ее бедре сильнее, фиксируя ее, заявляя права на каждую часть ее тела. В этом кабинете, среди разбросанных бумаг и воя ветра, она впервые поняла, что такое быть источником для того, кто готов ради тебя разрушить саму реальность.

Воздух в кабинете, лишенном притока свежего кислорода из-за заблокированной вентиляции, окончательно превратился в густой, обжигающий и почти осязаемый сироп, который было физически трудно втягивать в легкие. Вивьен чувствовала, как под ее спиной предательски стонет полированное дерево массивного стола, как жар мощного тела Дамиана прошивает ее насквозь, заставляя забыть о накопленной годами гордости и о том ледяном страхе, что стал ее второй кожей.

Его огромные ладони, все еще сжимавшие ее обнаженные бедра, были подобны раскаленным стальным тискам, из которых не было и не могло быть спасения. Она видела в его глазах, бурлящих омутах, полных нечеловеческой, древней жажды, близкий и неизбежный конец своей хрупкой, выстраданной свободы. Еще секунда, еще один судорожный вдох, наполненный его терпким ароматом, и тонкая нить, удерживающая его от окончательного падения в бездну животных инстинктов, лопнет с оглушительным звоном, погребая их обоих под обломками цивилизованности.

Она чувствовала его горячие, влажные губы у самой своей шеи, прямо там, где под кожей отчаянно билась жилка. Слышала его прерывистое, тяжелое, рваное дыхание, которое буквально обжигало плоть, оставляя на ней невидимые, но глубокие ожоги. И в этот самый критический момент, когда любое сопротивление казалось не просто бессмысленным, а почти кощунственным по отношению к той силе, что бушевала между ними. Когда ее собственное тело уже было готово полностью и безоговорочно сдаться на милость победителю, Вивьен нашла в себе самые последние, потаенные крохи воли, скрытые где-то на самом дне ее испуганной души.

— Дамиан… — ее голос был едва слышным, надтреснутым шепотом, но в звенящей, почти осязаемой тишине темного кабинета он прозвучал подобно раскату грома среди ясного неба.

Она из последних сил, преодолевая странную слабость в суставах, уперлась ладонями в его широкие, как скалы, плечи, чувствуя под пальцами, как под тонкой тканью дорогой рубашки перекатываются тугие, жесткие узлы напряженных мышц.

— Если ты сделаешь это сейчас… если ты силой, пользуясь своим преимуществом, заставишь меня заключить этот биологический союз против моей воли… ты получишь только мое тело. Ты получишь мой физический запах и мою покорность как источника, запертого в твоих руках. Но ты навсегда, слышишь, навсегда потеряешь малейший шанс получить мою любовь. Навсегда, Дамиан. Между нами на веки веков останется только эта холодная ненависть, это презрение и эта связь, которая станет для меня пожизненной каторжной цепью. Неужели ты именно этого хочешь от меня после всех этих лет ожидания, боли и мести? Ты хочешь обладать куклой, которая будет ненавидеть каждое твое прикосновение?

Ее слова, полные отчаяния и горькой правды, подействовали далеко не сразу. На несколько долгих, невыносимых мгновений, когда время словно застыло в капле янтарной смолы, ей показалось, что он ее просто не слышит, что зверь внутри него уже полностью, безраздельно и навсегда завладел его помутившимся сознанием. Его пальцы впились в ее нежную кожу еще сильнее, вызывая невольный, болезненный вскрик, сорвавшийся с ее искусанных губ.

Но затем Дамиан внезапно замер. Его тяжелая голова, уткнувшаяся в изгиб ее шеи, застыла в пугающей неподвижности. Вивьен всем своим существом чувствовала, как его бьет крупная, тяжелая дрожь. Это была настоящая физическая мука подавления древнего, властного инстинкта, который требовал немедленного завершения акта, требовал тотального и окончательного обладания добычей.

Он медленно, с каким-то страшным, механическим усилием, будто преодолевая сопротивление невидимых гравитационных полей, начал отстраняться. Его лицо, освещаемое лишь редкими и холодными вспышками молний за окном, было смертельно бледным. А алые искры в его глазах медленно, неохотно гасли, оставляя после себя пугающую, бездонную пустоту и мрак. Дамиан больше не смотрел на нее. Он отошел на несколько шагов назад, слегка шатаясь, словно был смертельно ранен или пьян, и с силой уперся руками в край своего массивного стола.

Вивьен с затаенным ужасом и болезненным восторгом увидела, как его ногти в порыве этой частичной, неконтролируемой трансформации вошли в твердое дубовое дерево, как в мягкий, податливый воск. Послышался сухой, отчетливый хруст древесных волокон, и на безупречной поверхности стола остались глубокие, уродливые, рваные царапины, навсегда изуродовавшие идеальную полировку дорогой мебели. Это были следы его невыносимой борьбы с самим собой.

— Уходи… — наконец выдохнул он, и этот звук больше напоминал сдавленный, предсмертный рык раненого животного, чем обычную человеческую речь. — Уходи отсюда сейчас же, Вивьен. Уходи, пока я еще в состоянии удерживать эту тварь внутри на коротком поводке.

— Дамиан… я… — она попыталась заговорить, чувствуя странную, иррациональную вину за то, что вызвала в нем этот шторм.

— Уходи! — он резко, почти яростно вскинул голову, и она увидела, что мышцы на его скулах и челюсти все еще дергаются в мучительных конвульсиях борьбы. — Еще одно мгновение твоего присутствия здесь… еще одна молекула твоего чистого, неразбавленного феромона в этом спертом воздухе, и у меня окончательно сорвет крышу. И тогда… тогда ты увидишь монстра, который окажется куда страшнее тех жалких, трусливых ничтожеств, что напали на тебя в том парке пять лет назад. Я не смогу остановиться, Вивьен. Я выпью тебя до дна. Беги!