— Мне нужно время, Дамиан. Много времени, — она быстро отошла к массивному дубовому столу, чувствуя острую необходимость создать между ними хотя бы небольшую физическую преграду. — Все это слишком сложно, слишком запутанно. Я не хочу умирать в расцвете лет, видит бог, я очень хочу жить. Но я никогда не совершу такое поспешное решение только ради призрачного шанса спасения своей жизни.

Она повернулась к нему, сжимая край стола так сильно, что пальцы побелели.

— Пойми же ты наконец, что сейчас на кону стоит не просто наш формальный союз или штамп на бумаге. С одной стороны моих весов спокойная, серая, предсказуемая, но абсолютно безопасная жизнь с Калебом. Жизнь, где я буду просто Вивьен, обычной женщиной без тайн. С другой стороны, весь этот твой безумный мир хаоса, вечной опасности и кровавой борьбы, где я навсегда стану лишь частью твоей огромной тьмы. И я не уверена, что достаточно сильна для этого.

При одном лишь упоминании имени Калеба лицо Дамиана мгновенно исказилось от ярости. Его мощная челюсть сжалась с такой нечеловеческой силой, что в тишине кабинета стал слышен отчетливый, неприятный скрип зубов. Вся его напускная мягкость и нежность вмиг испарились, уступая место первобытной, звериной ярости собственника, чей авторитет посмели подвергнуть сомнению.

— Я никогда не позволю тебе быть с ним! — буквально прорычал он, и его голос в этот момент больше напоминал рокот приближающегося разрушительного шторма. — Этот мелкий полицейский абсолютно неадекватен в своих суждениях. Он жаждет тебя лишь ради удовлетворения собственных комплексов, ради своего раздутого эго великого спасителя, совершенно не задумываясь о том, что на самом деле нужно тебе как личности. Он просто запер бы тебя в тесной золотой клетке своей унылой посредственности и годами наблюдал бы, как ты медленно увядаешь от скуки и отсутствия истинной жизни!

— Довольно! Замолчи! — Вивьен резко перебила его, гордо вскинув голову. В ее глазах в этот миг сверкнула такая холодная сталь, что Дамиан невольно замолчал на полуслове. — Если ты продолжишь вот так давить на меня, если ты сейчас попытаешься силой или угрозами лишить меня моего права выбора, тогда я окончательно отвергну тебя здесь и сейчас. Навсегда. Без права на возвращение. Если для тебя действительно важен мой искренний, свободный выбор и мои настоящие чувства, ты просто обязан научиться принимать любое мое решение. Даже то, которое тебе глубоко не нравится и бьет по твоей гордости.

Дамиан стоял совершенно неподвижно, его широкая грудь тяжело и часто вздымалась. Было отчетливо видно, каких невероятных, почти титанических усилий ему стоит сейчас сдержать своего внутреннего зверя, требующего немедленно подчинить эту строптивую женщину своей воле. Он смотрел на нее очень долго, мучительно, словно пытался запомнить каждую черточку ее лица, и наконец глухо, почти шепотом произнес.

— Хорошо. Я услышал тебя. Я готов ждать столько, сколько потребуется. Я приму любое твое решение, Вивьен… Каким бы горьким оно ни было для меня. Но не проси меня смириться или простить, если ты в итоге выберешь другого. Я не уверен, что смогу просто стоять в стороне и спокойно смотреть, как ты уходишь к нему, забирая с собой мой свет.

— Ты должен понимать последствия, Дамиан, — Вивьен посмотрела ему прямо в глаза, и в ее голосе вдруг прозвучала странная, печальная мудрость человека, стоящего на краю. — Если я выберу Калеба, ты уже ничего не сможешь сделать силой. Потому что ты знаешь закон биологической связи так же хорошо, как и я, если не лучше. Убив его из ревности или мести, ты автоматически обречешь на скорую и мучительную смерть и меня саму, ведь наша биология уже начала сплетаться в один неразрывный узел. Ты не сможешь причинить ему вред, не уничтожив при этом меня. Ты готов к такой цене своего гнева?

Она увидела, как он вздрогнул от этих слов. Больше не в силах выносить это напряжение, Вивьен развернулась и быстрыми шагами направилась к выходу из кабинета, чувствуя, что ее душевные силы на исходе. Но у самой массивной двери Дамиан внезапно догнал ее и крепко, почти отчаянно схватил за руку. Его хватка была железной, но при этом она не причиняла ей физической боли. В ней сейчас было гораздо больше мужского отчаяния, чем властной силы.

— Отпусти меня, Дамиан, — тихо, почти беззвучно попросила она, даже не оборачиваясь к нему. — Пожалуйста, дай мне уйти.

Он медлил. Она кожей чувствовала его жаркое, неровное дыхание на своем затылке, чувствовала, как мелко дрожит его рука, сжимающая ее запястье. Казалось, он до смерти боится, что, если отпустит ее сейчас, она навсегда исчезнет в этой ночной мгле, растворится в сером дожде и больше никогда не вернется. Наконец, он заставил ее повернуться и встретился с ней взглядом. В его глазах больше не было ярости, только бесконечная, обнаженная и пугающая тоска.

— Хорошо, — выдохнул он, медленно и нехотя разжимая свои пальцы. — Я принимаю твои условия. Иди. Обдумай все в тишине. Я буду ждать твоего слова здесь. Каждое мгновение.

Вивьен не стала ждать повторения или новых слов. Она почти выбежала, чувствуя, как холодный ночной воздух обжигает лицо. Она быстро села в свою машину и рванула с места, даже не глядя в зеркала заднего вида. Дорога домой пролетела как в тумане, сквозь пелену слез и дождя. Огни ночного города сливались для нее в длинные, размытые и уродливые полосы, а монотонный шум воды по крыше окончательно заглушал все остальные звуки мира.

Вернувшись в свою пустую, холодную и ставшую вдруг такой маленькой квартиру, она даже не стала зажигать свет. Вивьен просто опустилась на широкий подоконник в большой комнате, подтянув колени к самому подбородку, и замерла в этой позе на долгие часы. За темным стеклом расстилался огромный ночной серый город, полностью окутанный плотной дымкой измороси, тумана и смога.

Где-то там, в разных концах этого равнодушного города, сейчас два совершенно разных мужчины замерли в ожидании ее ответа. Один предлагал ей скучную тишину и мнимую безопасность, которая со временем неминуемо стала бы для нее удушающей удавкой. Второй предлагал ей яростное пламя, которое могло согреть ее замерзшую душу, а могло и в одно мгновение превратить всю ее жизнь в пепел.

Она очень долго сидела так, почти не шевелясь, наблюдая за редкими, тусклыми огнями проезжающих машин и нервным мерцанием неоновых вывесок вдали. Ей нужно было принять самое правильное, самое честное решение в своей жизни. Не просто как трусливую попытку спастись от яда в крови или продлить свое существование.

А как единственную попытку наконец-то выжить по-настоящему и, вопреки всему прошлому, попытаться быть счастливой. Вивьен отчетливо понимала, что каким бы ни был ее итоговый выбор, это счастье в любом случае станет для нее своего рода клеткой. Вопрос был лишь в одном, в какой из этих двух клеток ей будет легче дышать и чье лицо она захочет видеть последним перед своим уходом в вечность.

Всю оставшуюся часть долгой и тяжелой ночи Вивьен провела, не смыкая глаз, глядя на то, как серые, причудливые тени медленно и бесшумно ползают по потолку ее маленькой спальни. В ее голове, словно на бесконечно заезженной старой пластинке, по кругу крутились одни и те же аргументы обоих мужчин. Спокойствие или испепеляющая страсть? Иллюзорная безопасность или откровенный, честный хаос? Она отчетливо понимала, что пустые слова больше не имеют абсолютно никакого веса.

Каждый из них уже наговорил достаточно красивых фраз, каждый обещал ей либо золотые горы, либо тихую, защищенную гавань. Но Вивьен знала по своему горькому опыту, что настоящая жизнь состоит вовсе не из пафосных и громких признаний в роскошных кабинетах. А из долгих, тягучих будней, из того самого образа действий, который человек выбирает, когда гаснут яркие софиты и исчезает публика.

К самому утру, когда небо за окном начало медленно светлеть, приобретая холодный жемчужный оттенок, она наконец приняла окончательное решение. Оно казалось ей единственно верным в данной ситуации, пусть и немного отдавало детским максимализмом или даже скрытой жестокостью по отношению к ним. Она просто не могла позволить себе совершить еще одну фатальную ошибку. Ошибка теперь означала не просто разбитое вдребезги сердце, а мучительную, неизбежную смерть от яда в крови или вечную жизнь в тесной клетке из бесконечных сожалений.