На пороге стоял Калеб. Он выглядел по-настоящему жалко и разбито. Насквозь промокшая куртка висела на нем тяжелым грузом, потемневшие от воды волосы неряшливо прилипли ко лбу, а на бледном лице застыла печать глубочайшего, искреннего раскаяния и грызущей вины. В нем больше не было и следа той вчерашней ярости или фанатичного блеска в глазах, осталась только тихая, изматывающая покорность своей участи.
Вивьен положила дрожащую ладонь на холодный замок, твердо намереваясь просто повернуть защелку и уйти вглубь квартиры, не обронив ни единого слова. Она физически не хотела его видеть, не хотела слушать его запоздалые оправдания или новые сказки. Но Калеб, словно кожей почувствовав ее намерение, заговорил первым, и его голос, приглушенный толстой дверью, звучал непривычно надтреснуто и слабо.
— Вив… Пожалуйста, не уходи. Я не прошу у тебя прощения и больше не ищу никаких оправданий своим поступкам. Я прекрасно осознаю, что вчера перешел все мыслимые границы дозволенного. Но прежде, чем ты окончательно и бесповоротно вычеркнешь меня из своей жизни, прежде чем сделаешь свой судьбоносный выбор… Ты просто обязана узнать ту часть правды, которую я так долго недоговаривал. Я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы ты наконец владела всеми фактами, прежде чем окончательно погубишь себя в объятиях этого человека.
Вивьен прикрыла глаза, до боли закусив губу и борясь с диким желанием закричать на весь дом. В ее воспаленной голове билась только одна мучительная мысль, сколько еще слоев у этой бесконечной лжи? Наконец, она прерывисто вздохнула и резким движением повернула ключ в замке.
— У тебя есть ровно пятнадцать минут, Калеб, — произнесла она холодным, абсолютно безжизненным тоном, отступая в сторону и давая ему пройти внутрь. — Ни одной лишней секундой больше. Мое терпение закончилось еще вчера.
Он молча вошел, оставляя на старом линолеуме грязные мокрые следы. Они прошли на кухню в полном, гнетущем молчании, которое, казалось, можно было резать ножом. Вивьен, повинуясь старой многолетней привычке, механически поставила чайник на плиту и достала две простые кружки. Но садиться напротив него она принципиально не стала. Она осталась стоять у самого окна, спиной к нему, глядя на пустую дождливую улицу и давая ему ясно понять, что этот шанс вовсе не начало примирения, а лишь сухая дань благодарности за те пять лет, что он был рядом в самые темные моменты.
Калеб тяжело опустил голову, долго и пристально рассматривая свои сцепленные в замок пальцы, прежде чем начать свой рассказ.
— Когда Дамиана забрали той ночью, пять лет назад… — начал он тихо, почти шепотом. — Был очень долгий и жесткий допрос. Я тогда внимательно следил за этим делом через все доступные мне каналы. И знаешь, что самое странное? Он не промолвил ни единого слова в свою защиту. Ни одного оправдания, ни единого объяснения того, что он там делал и почему его руки были по локоть в чужой крови. Его полное молчание следствие приняло за однозначное согласие с обвинением в зверском нападении. Он сам, понимаешь, сам не стал бороться за свою свободу.
Он сделал мучительную паузу, словно собираясь с последними силами для самой тяжелой и страшной части своего признания.
— Через два года его перевели в тюрьму самого строгого режима, о которой не пишут в газетах. Это каменная крепость-остров посреди открытого холодного моря, в пяти километрах от ближайшего берега. Там содержали только самых опасных… монстров. Зимой, три года назад, в том крыле, где находились камеры для жаждущих, случился страшный, неконтролируемый пожар. Система безопасности просто дала сбой, и огненная ловушка заблокировала все выходы. Многие тогда сгорели заживо прямо в своих камерах, не имея шанса на спасение. Те немногие, кому удалось вырваться из огня, попытались испытать удачу в ледяной воде. Но доплыть до твердого берега в такой мороз почти нереально даже для их измененной, сверхчеловеческой биологии. Береговая охрана работала без перерыва сутки напролет. Часть беглецов отловили прямо в воде, часть нашли позже утопленными. Но ни один рапорт не подтвердил, что кто-то достиг берега живым.
Калеб наконец поднял на нее свои глаза, полные вымученной, почти больной искренности.
— Дамиана тогда так и не нашли среди обгоревших останков. Но его не было и среди выживших. Его камеру нашли полностью пустой и черной от копоти. И я искренне, всем сердцем верил, Вивьен… я всей душой надеялся, что он либо сгорел в том аду на острове, либо навсегда пошел ко дну в ледяных водах. Именно поэтому я так уверенно, так настойчиво утверждал тебе, что его больше нет в живых. Я просто хотел, чтобы ты наконец жила дальше, не оглядываясь на кровавый призрак человека, который по всем законам природы не мог выжить в той бойне.
Он тяжело вздохнул, видя, как побелели костяшки ее тонких пальцев, судорожно сжимающих край деревянного подоконника.
— И только гораздо позже, когда в высшем свете поползли слухи о внезапно объявившемся таинственном наследнике колоссального состояния, я начал постепенно понимать, кем он был на самом деле до того рокового дня в парке. Дамиан, юный гений, единственный законный наследник древнего рода, чье состояние исчисляется миллиардами. Но дело даже не в его деньгах. Его внутренняя сущность… она в корне отличается от всех остальных жаждущих, которых я когда-либо встречал. Он прошел через такой ад, который не под силу пережить обычному существу, и это сделало его в сто крат опаснее любого дикого зверя. Он не просто хочет тебя вернуть, он одержим тобой как единственным смыслом своего выживания. И прежде, чем ты примешь свое окончательное решение навсегда связать с ним свою судьбу, я умоляю тебя, обдумай все еще раз, очень хорошо.
Калеб подался вперед всем телом, в его голосе снова зазвучали те самые нотки отчаянной, почти безумной мольбы, от которых у Вивьен по коже шел мороз.
— Если вы заключите этот проклятый союз, ты мгновенно станешь его единственной, самой уязвимой точкой. Все его многочисленные враги, а у человека с таким прошлым, такими деньгами и такой пугающей силой их легион, они тут же увидят в тебе его главную слабость. На тебя начнется самая настоящая, беспощадная охота по всем фронтам. Тебя будут пытаться похитить, сломать, отравить или уничтожить только для того, чтобы хоть как-то добраться до него или причинить ему боль. Он невольно обрушит на твою голову такой хаос, в котором ты просто сгоришь за считанные дни. А я… я все еще могу дать тебе то самое спокойствие. Простую, серую, но абсолютно безопасную жизнь, где никто и никогда не будет смотреть на тебя как на мишень для убийства.
Вивьен продолжала хранить гробовое молчание. Она внимательно слушала его дрожащий голос, но слова теперь словно пролетали мимо ее сознания, оставляя лишь горький, липкий осадок на душе. Она слышала каждое его слово, каждую мельчайшую деталь его долгой, выверенной лжи, которую он так умело прикрывал фальшивой заботой. Когда он наконец замолчал, в тесной кухне снова воцарилась тяжелая тишина, прерываемая лишь мерным, равнодушным тиканьем старых настенных часов.
— Твое время вышло, Калеб, — произнесла она, наконец медленно оборачиваясь к нему лицом. Ее бледная кожа казалась почти прозрачной в холодном свете дня, но взгляд оставался твердым и холодным, как лед. — Я услышала абсолютно каждое твое слово. И я приняла их все к своему сведению. А теперь тебе пора окончательно уходить из моего дома.
Калеб на мгновение открыл рот, явно собираясь добавить что-то еще, привести последний аргумент, но она предупреждающе и резко подняла ладонь, обрывая его на полуслове.
— Послушай меня сейчас очень внимательно. Это был самый последний раз, когда я вообще впустила тебя через этот порог. Если ты еще хоть один раз в своей жизни посмеешь ворваться в мой дом без стука, без моего прямого разрешения или попытаешься снова давить на меня своей правдой… тогда ты для меня просто умрешь в ту же секунду. Окончательно и бесповоротно. Наша многолетняя дружба дотла сгорела вчера вечером в этой самой гостиной, и сегодня я просто позволила тебе собрать этот жалкий пепел. Уходи. Прямо сейчас.
