На левом — рог дракона. Грубый, вздёрнутый, с острым концом. От него веяло силой, древностью, хищной грацией.

На правом — человеческое сердце. Анатомически точное, с прожилками сосудов, опутанное чем-то вроде тернового венка. На центральном — перо феникса. Длинное, изящное, с каплей пламени на кончике. Оно словно светилось изнутри, хотя кристалл над ним был таким же тусклым, как и остальные.

Кристалл-ретранслятор на стене ожил. Моретти заговорил, и в его голосе появилась новая интонация — не угрожающая, не насмешливая, а почти заботливая. Так разговаривают с внуками, которым хотят передать важную мудрость.

— Ты полукровка, Селена. Всю жизнь тебе говорили, что ты — ошибка. Твоя драконья кровь — проклятие, а человеческая — слабость. Твоё сердце разрывается между двумя мирами, и ни один не принимает тебя до конца. Я знаю, каково это. Моя бабушка тоже была человеком, а дед — драконом, который даже не знал о существовании моей матери.

Я замерла. Этого не знал никто. Ни в одном интервью не было сказано, что в Альберто Моретти текла драконья мана. Если бы это всплыло, был бы огромный скандал.

— Три двери, — продолжил дон. — Три пути. Рог дракона — это твоя драконья половина. Сила, гордость, власть. Выбери её, и ты станешь такой же, как Сальваторе. Безжалостной, могущественной, но одинокой. Потому что драконы не умеют любить. Они умеют только владеть.

Он сделал паузу. Я смотрела на рог, и что-то глубоко внутри меня отзывалось на этот символ. Сила. Власть. Возможность больше никогда не быть жертвой. Но одиночество? Моретти ошибался. Драконы тоже умели любить. По крайней мере, Валериан Сальваторе был прямым тому доказательством.

— Сердце человека, — Моретти перевёл дух, — это твоя человеческая половина. Эмпатия. Сострадание. Любовь. Но и уязвимость. Слабость, которая никогда не сделает тебя чем-то великим. Люди в этом мире — ресурс. Мне пришлось добиваться своего положения так долго, что в какой-то момент я подумал: а для чего я так стараюсь?

Я сглотнула.

— И, наконец, — голос Моретти стал тише, — перо феникса. Ни дракон. Ни человек. Нечто новое. То, что восстаёт из пепла старых ролей. Тот, кто сам выбирает свой путь. Я предлагал этот путь Виттории. Она почти дошла, но не выдержала. Возможно, ей никогда и не суждено было переродиться. Но ты — другое дело. Ты особенная с той самой минуты, как родилась. И теперь тебе решать, какой путь ты выберешь.

Кристалл погас.

Я стояла перед развилкой, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Там, за спиной, наедине с двумя безумными стариками истекал кровью Дамиан. А Моретти ждал моего решения с холодным любопытством шахматиста. И я уже знала, какую дорогу выберу.

На мгновение вспомнила Витторию. Она сказала мне тогда, в охотничьем домике, близ поля с подсолнухами: «Та, в ком смешались две противоположности». Она увидела это во мне раньше, чем я сама. Отдала титул не из жалости. А потому что верила: я смогу стать тем, кем не успела стать она.

Я сделала шаг в центральный проход и вошла в следующий сектор. Однако уже через несколько десятков метров обнаружила тупик. Ещё один кристалл-ретранслятор горел на противоположном стеллаже, почти под самым потолком. А под ним, на одной из верхних полок, куда невозможно дотянуться рукой, стояла она.

Коробка.

Чёрная, лакированная, с серебряными уголками. Такая же, как шкатулка Моретти. Моё сердце пропустило удар.

— Ты нашла её, — довольно произнёс Моретти. — Но это ещё не всё, милая Селена. Видишь, как высоко стоит коробка? Ты можешь использовать свою ману, но есть одно условие.

Я напряглась.

— На этих полках — тридцать лет документации. Накладные. Отчёты. Счета. Если хоть одна папка упадёт на пол, наша сделка аннулируется. Надеюсь, мы друг друга поняли.

Я подняла голову. Коробка стояла на высоте пятиэтажного дома. Вокруг неё громоздились кипы бумаг, перевязанные бечёвкой, картонные папки с торчащими уголками листов, тяжёлые бухгалтерские книги в кожаных переплётах. Весь этот бумажный хаос держался на честном слове. Словно специально. Одно неловкое движение — и лавина накрыла бы меня с головой.

Я закрыла глаза, вспоминая Бурана. Его ворчливый голос, его наставления. Вспомнила, как под завалом арены я впервые услышала голос ветра.

— Помоги мне, — прошептала я.

И ветер откликнулся.

Он пришёл изнутри. Поднялся откуда-то из груди, разливаясь по венам приятной прохладой. Я чувствовала, как воздух вокруг меня сгустился, стал послушным, пластичным. Как глина в руках гончара.

Я открыла глаза и медленно начала подниматься в воздух.

Ветер держал меня, как держат партнёра по танцам. Я чувствовала каждое дуновение, каждый микропоток, огибающий стеллажи. Папки на полках дрогнули, но устояли. Я мысленно приказала ветру замереть там, где бумага была особенно хрупкой, и он послушался.

Я поравнялась с коробкой. Протянула руку и в этот момент краем глаза заметила, как с соседней полки начала сползать картонная папка. Старая, потрёпанная, с криво наклеенной биркой. Она накренилась, готовая упасть. Но я быстро выбросила свободную руку в сторону, и поток воздуха подхватил папку и мягко вернул на место. А затем мои пальцы сомкнулись на коробке. Она была тяжёлой, холодной. Я прижала её к себе и так же медленно начала опускаться вниз.

И только когда мои ноги коснулись пола, я позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле, а лицо горело от восторга. Я действительно обуздала ветер. Он слушался меня, как я слышала его. Но радость быстро сменилась тревогой.

Дамиан всё ещё ждал меня. Я всё ещё должна была вернуться в кабинет. И времени оставалось всё меньше и меньше.

Я бежала так быстро, как только могла. Между узкими проходами стеллажей, прижимая коробку к груди. Перстень пульсировал мягким, согревающим теплом в кармане. И с каждым шагом это тепло становилось только ощутимее. Я не знала, сколько прошло времени. Час? Больше? Песочные часы Моретти могли уже осыпаться до последней крупицы. А дон не вёл отсчёта.

Ветер помогал мне. Подхватывал меня на поворотах, гасил инерцию, не давал споткнуться о торчащие из-под стеллажей ящики. Вместе с ним я летела, едва касаясь ногами пола. Чем ближе я приближалась к кабинету, тем горячее становился перстень.

Я отворила дверь с грохотом, буквально врываясь в кабинет Феранти. И застыла на месте.

Песочные часы действительно закончили отсчитывать песчинки. И теперь стояли на столе как украшение. Моретти восседал рядом с Дамианом, держа в руке кружку с чаем. Феранти удобно устроился в своём кресле, а Дамиан, чуть бледный от потери крови, отпил из своей чашки и повернулся ко мне.

— Селена, ты вовремя, — проговорил он. — Чай очень вкусный. Тебе стоит попробовать.

— Что это всё значит? — спросила я, переводя недоумённый взгляд с наследного принца на двух донов.

В голове не укладывалось. Я неслась сломя голову, думая, что лорду Сальваторе угрожает опасность, а они тут чай распивают? Коробка едва не выпала у меня из рук. Это розыгрыш какой-то?

— Вы сказали, что, если я не успею, лорд Дамиан... — я запнулась. Голос прозвучал резче, чем мне хотелось бы.

Моретти поставил кружку на стол и повернулся ко мне всем корпусом. Его лицо было спокойным, даже умиротворённым. Как у человека, который только что услышал хорошую шутку.

— Ты успела, — подтвердил дон Моретти. — Ты нашла коробку и вернулась. Но я решил, что будет негостеприимно не предложить лорду Сальваторе ждать с пустыми руками. Он всё-таки ранен.

— Все мы знаем, кто в этом виноват, — отозвался наследный принц, тоже поставив чашку.

— Прошу нас простить, — чуть склонил голову дон Моретти. — Это была лишь мотивация.

— Мотивация? — переспросила я.

Моретти кивнул.

— Мне было интересно, на что вы способны, — подтвердил дон. — На что способна ваша мана. Говорят, магия ветра — одна из сильнейших в нашем мире. И одна из редчайших. Я хотел проверить её в деле.