Мастеровые за столами грохнули хохотом. Рыжебородый крикнул:

– Это точно! Когда Варвара злится, значит у соседа дела идут хорошо!

– У неё щи вечно кислые, а тут… Ты попробуй, дед, сам поймёшь!

– Да налейте уже человеку угощения!

Коготь у забора хмыкнул, Сыч широко улыбнулся.

Я нашёл в себе силы улыбнуться. Даже боль немного отступила.

– Сёма, принеси тарелку рассольника деду Антонию. И компот не забудь, – затем повернулся к старику: – Отведайте наши угощения.

Антоний отведал, набрав в ложку совсем немного.

– Хм, – произнёс он. На его лице появилось удивление. Зачерпнул ещё, прожевал, проглотил и снова хмыкнул.

– Что скажете? – не выдержал я.

Но вместо ответа Антоний спросил:

– Что в суп добавил?

– Огурцы.

– Я не об огурцах, парень. Что за травы?

Судя по взгляду старика, врать Антонию было бессмысленно.

– Редкоцвет, – ответил я негромко. – Немного корня телокрепа.

Антоний доел ложку, зачерпнул новую и, прежде чем отправить в рот, произнёс:

– И всё?

– Душница для расслабления. Остролист для аромата. Всего по чуть‑чуть.

– Ага, – старик прищурился так, что глаза превратились в щёлки. – А бодрянку для чего?

– Для бодрости.

– Конечно. Бодрянка вообще недооценена многими. Она силы добавляет, но в малых дозах ускоряет регенерацию. Ты ведь прекрасно знаешь, что она делает, парень. Вопрос – откуда.

Я молча пожал плечами. Потому что любой ответ вызвал бы новые вопросы, на которые я пока не готов отвечать.

Антоний не настаивал. Доел рассольник, отодвинул тарелку и принялся за компот. Пил маленькими глотками, прикрыв глаза и будто к чему‑то прислушивался.

– Недурно, – произнёс он наконец, открыв глаза. – Очень недурно. Душница для сна, ягоды для вкуса. А вкус‑то какой. Кислинка от яблок уравновешивает сладость груш. Композицию грамотно составил. – Он помолчал и добавил: – Конечно же, для мальчишки, который якобы учился готовить у Марии.

Последнюю фразу он произнёс тихо, глядя мне в глаза. Между нами повисла пауза.

Потом Антоний отвёл взгляд и сменил тему, будто предыдущего разговора и не было.

– Но скажи мне вот что. Почему не добавляешь хрустальник?

– Что? – удивился я.

– Хрустальник. Мелкая травка, растёт у ручьёв. Стебель еще такой прозрачный, будто стеклянный. С виду не приметная, но если пару раз найдёшь, всё время будешь замечать. Щепотка хрустальника усиливает все положительные свойства любого зелья. Ну, или блюда. Хрустальник хорош тем, что усиливает любой положительный эффект. Её ещё называют «благословенная трава».

У меня пересохло во рту.

– Не слышал о таком, – признался я.

Антоний ухмыльнулся в бороду.

– А про тысячеголов знаешь?

– Тоже нет.

Антоний со значением покачал головой. Сделал такое лицо, будто я уроки не выучил, мол, всему молодёжь нужно учить.

– Это такой мелкий белый цветочек. Растёт кустиками на опушках. Ускоряет заживление ран. Вот ты добавил в похлёбку живолист, а тысячеголов его эффект усилит в разы. Он, правда, и сонливость вызывает, но это в больших количествах. А если добавить в еду совсем немного, то сонливости не будет, а лечебный эффект остаётся. Считай, это основа любого исцеляющего зелья. Ну, или рассольника.

Он снова хитро поглядел на меня, а я стоял ошарашенный и глядел в пространство.

Передо мной зависло уведомление от системы.

Вы получили урок от наставника.

Травничество +7

Зельеварение +6

Вот и еще способ быстрого развития. Не только я могу учить Сёму, я и сам могу учиться. А ведь Антоний всего пару слов сказал, и такой прогресс!

Я стоял и чувствовал, как в голове, несмотря на боль, щёлкают шестерёнки. Если добавить оба ингредиента к моим рецептам, то эффекты подскочат на порядок. Каша с бодрянкой и хрустальником давала бы огромный прогресс. А рассольник с тысячеголовом заживлял бы раны за ночь.

– Как вы определили состав моих блюд так точно? – вырвалось у меня. – Вы же только попробовали.

Я заметил хитрый взгляд Антония. Он явно был доволен произведённым эффектом и ждал, когда я начну его расспрашивать.

– Я тридцать лет зелья варю, парень. И ещё двадцать до того учился. Язык не обманешь. Каждая трава имеет свой особый вкус и текстуру. Ты ведь не думаешь, что за неделю, или сколько ты там травки изучаешь, сможешь меня опередить?

– У меня нет столько времени, – тихо сказал я.

Антоний помолчал. Постучал пальцем по столу, что‑то прикидывая. Потом кивнул.

– Завтра с утра приду, – сказал он. – Принесу немного хрустальника и тысячеголова. Покажу, как выглядят, как пахнут, как с ними обращаться. Дальше сам ищи.

– Спасибо!

– Не благодари, не только для тебя это на пользу пойдёт. – Он придвинул пустую тарелку. – Лучше добавки плесни, давненько я так вкусно не ужинал.

Я потянулся за черпаком, и в этот момент со стороны ворот раздался крик, от которого у меня заломило в висках.

– Симеон! Сёмка! А ну иди сюда, паршивец!

Во двор ворвалась невысокая, коренастая, женщина с засученными рукавами. Она вся раскраснелась от злости и выискивала паренька недобрым взглядом. Углядела Сёму, который как раз нёс стопку чистых тарелок от корыта, и ринулась на него, как коршун на цыплёнка.

– Ты где шляешься целый день⁈ – Она схватила парня за ухо. – Дома дров не наколото, воды не натаскано, отец спину сорвал, а ты тут не пойми чем занимаешься!

– Мам, я помогаю! – Сёма попытался вырваться, но мать держала крепко. Тарелки в его руках опасно звякнули.

– Помогает он! Кому? Этому? – Она ткнула свободной рукой в мою сторону. – У которого ни кола, ни двора, ни родни, ни совести? Ты знаешь, что про него говорят?

– Ну, мам! Перестань…

– Не мамкай! Марш домой! И чтоб ноги твоей тут больше не было!

Сёма бросил на меня отчаянный взгляд. Я и рад бы вмешаться, но что я скажу? Это его мать. Мне бы со своими делами разобраться, не хватало ещё в чужие лезть.

– Ох, избавьте меня от этого, – пробормотал я, потирая виски.

И тут заговорил Антоний.

– Ты чего орёшь, Татьяна? – негромко спросил он.

Женщина замерла, как вкопанная, и медленно повернулась к старику. Из разъярённой фурии она превратилась в почтительную и приличную даму.

– Дед Антоний… Ой, здравствуйте, я вас не заметила… А я тут за Симеоном пришла…

– Вижу. Пришла и орёшь на всю округу. А парень, между прочим, делом занят, погорельцам помогает. – Антоний говорил спокойно, не повышая голоса, но каждое слово слушали почтительно, а мать Сёмы и вовсе втянула голову в плечи. – Видишь, у людей таверна сгорела, им помощь нужна. И твой сын единственный, кто отозвался и пришёл помогать.

– Так я чего, – смущённо пробормотала Татьяна, отпуская ухо Сёмы. – Я ж не против, но дома…

– Дом подождёт, – весомо заявил Антоний, и она кивнула. – А помогать соседям – это по‑людски поступать. Скажи спасибо, что у тебя сын не лоботряс какой‑нибудь, а работящий парень. Он здесь и метёт, и носит, и моет, и ни от какой работы не отказывается. Другим пример. – Антоний помолчал и добавил тише: – Кстати, спину твоего мужа я завтра посмотрю. Пусть с утра зайдёт.

Женщина открыла рот, закрыла. Открыла снова, но слов так и не нашлось. Сына она уже отпустила, будто и не держала, и о недавней сцене свидетельствовало лишь полыхающее алым ухо Сёмы.

Татьяна смущённо разгладила руками передник.

– Давайте я вас ужином угощу, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал приветливо. – Присаживайтесь. Рассольник свежий, компот из лесных яблок и груш. За счёт заведения.

Женщина посмотрела на меня, на Антония, на Сёму, который мгновенно сориентировавшись, уже бежал за угощением для матери. Набрала полную грудь воздуха, а затем просто села за стол, глядя перед собой, будто провинившаяся девчонка.

Наконец перед ней оказалась полная тарелка.