Сыч поставил кружку на стол и опёрся локтями о столешницу. Лицо его смягчилось. На несколько мне секунд показалось, что передо мной сидит не суровый воин‑охранник, а простой старик, вспоминающий былые деньки.

– Твой отец… – произнёс он и закашлялся, будто собираясь с мыслями. – Фёдор, был из тех людей, которых встречаешь раз в жизни. Бравый воин, надёжный товарищ. Своих никогда не бросал.

Коготь перестал жевать и прислушался.

– Как‑то раз он три дня на себе тащил раненного Виктора, – продолжал Сыч. – Три дня, через лес, без дороги. Виктор должен был умереть. Рана была такая, с какими не выживают. Но Фёдор его вытащил. Донёс до этой самой деревни, к Антонию. Кстати, после этого Виктор здесь и осел. С Марией познакомился. Землю прикупил, таверну строить начал. Отец твой, кстати, помогал. Он тоже к этим стенам свои руки приложил.

Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается тепло. Не моё, а мальчишки, затаившегося где‑то в глубине сознания.

– А погиб он, спасая отряд молодых охотников. Совсем сопляки были зелёные. Нарвались на гранитного медведя. Там бы и полегли все до единого, но Фёдор взял тварь на себя. Отвлёк, дал мальчишкам уйти. Да только сам там и остался. – Сыч помолчал. – Медведь выжил после той стычки, хоть и раненый, но ушёл. А раз медведь выжил, значит, Фёдор там кости и сложил. Никто потом и проверять не ходил – место гиблое.

В горле встал комок. По щекам потекло горячее, и я не сразу понял, что это слёзы. Не мои слёзы, но прятать их я не стал. Макс заслужил эти слёзы в память об отце.

Панда переступила лапками, чувствуя неладное, лизнула мне щёку. Я чувствовал тень её удивления, ведь по мнению Ники, причин для грусти не было.

Сыч тактично отвернулся, давая мне время успокоиться.

– Рассказывай дальше, Сыч, – попросил я.

– А какой у вас дом был в Заречье, – заговорил он тише, когда я справился с собой и вытер лицо рукавом. – Фёдор на все руки мастер был. Такие хоромы отгрохал, на зависть всей округе. Жаль, не сохранился тот дом.

Он осёкся.

– Что с ним случилось? – спросил я, хотя уже догадывался, что он ответит.

– Разграбили. А потом сожгли.

Сыч вздохнул умолк.

– Расскажи ещё, – попросил я. – Расскажи про мать. Какой она была?

Сыч уставился на меня, будто я спросил что‑то немыслимое.

– Ты будто сам её не помнишь.

– Ты, Сыч, хороший человек. И я хочу, чтобы ты рассказал свой взгляд на то, что произошло.

Он долго молчал. Поглядывал на Когтя, на Симеона, который перестал мыть посуду и навострил уши. Потом тяжело вздохнул и заговорил.

– Надежда, твоя мама, красавица была такая, что глаз невозможно было оторвать. Кто за ней только не увивался, а она одного Фёдора любила. Так любила, что когда он ушёл и не вернулся… – Сыч покачал головой. – Совсем обезумела. Ходила по дому, разговаривала сама с собой. Потом перестала есть, перестала узнавать людей. Кричала по ночам, что видит Фёдора, что он зовёт её.

Мне не нужно было быть врачом, чтобы понять, что произошло. В моём мире это назвали бы острым реактивным психозом. Нервный срыв, возможно. Всё это лечится, просто поддержка нужна.

Но здесь был не мой мир.

– Местные решили, что она продала душу демону, – глухо продолжал Сыч. – Судачили, будто она стала одержимой. Как раз проездом был один… – Он скривился, будто слово застряло в горле. – Инквизитор из Культа Солнца. Калаган Огнеликий. Закрылся с ней в доме, сказал, что излечит хворь.

Я почувствовал, как холодеют пальцы.

– Она на него набросилась и выгнала. Испугалась, наверное, или просто не соображала, что происходит. А он вышел и объявил – мол, одержимость подтверждена. И лично провёл обряд очищения души огнём… – Сыч стиснул кулаки на столе.

Мир замер.

Я увлекался историей и знал, что значит «очищение огнём». Костёр. Столб. Верёвки…

– Говорят, ты в огонь бросался, – тихо добавил Сыч, не глядя на меня. – Пытался вытащить её. Местные решили, что и ты тоже одержим. Избили, хотели и вовсе камнями забросать.

Вот, значит, откуда у Макса панический страх перед огнём. Мальчишка бросился в костёр, чтобы спасти мать. Но ему не только помешали, но ещё избили до полусмерти.

– Если бы Виктор тогда там не оказался и не вступился, – закончил Сыч, – сгинул бы ты, пацан. Так что Виктору ты жизнью обязан. Ему говорили, что ты проклят, что в тебе демон сидит, но он не послушал. Решил отцу твоему таким образом вернуть долг. Как говорят, жизнь за жизнь. Привёл тебя в свой дом, дал еду и одежду. От родителей твоих ведь ничего не осталось. Разбираться, кто дом Фёдора спалил, дело неблагодарное, так что все сделали вид, что ничего особенного не случилось. Благо, что та шкатулка уцелела, хоть какая‑то память о матери.

Я сидел неподвижно. Слёзы больше не текли, в голове было пусто и звонко.

– Далеко это Заречье? – спросил я, не поднимая глаз.

– В двух днях пути. Виктор говорил, ты несколько дней был без сознания, когда он тебя сюда привёз. Антоний тебя выхаживал. Он и сказал тогда Виктору, что в тебе нет никаких демонов. И про мать говорил – мол, горевала она сильно, и не заслужила, чтобы с ней так поступили. А того инквизитора, по словам Антония, самого надо было за яйца подвесить над костром.

Я промолчал. Такую несправедливость нельзя оставлять безнаказанной. Может, не сегодня и не завтра, но когда я стану достаточно сильным, я наведаюсь в ту деревню.

– Ты прости, что душу разбередил, – проникновенно сказал Сыч и перегнувшись через стол, похлопал меня по плечу. – Но за твоих родителей я и сам слёзы проливал. Хорошие были люди. А что мать твою ведьмой называли… – Он покачал головой. – Я тоже в это не верю.

Я поднял на него глаза и сказал ровно, без дрожи в голосе:

– Спасибо, Сыч, что рассказал правду.

А про себя решил, что если ещё кто‑нибудь назовёт меня «ведьминым выкормышем», он об этом очень пожалеет. Даже перед Виктором не отступлю.

Сыч посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

– А то, что ты практики осваиваешь, это хорошо, – он переключился на другую тему, и я был ему за это благодарен. – По стопам отца и матери идёшь. Она, кстати, тоже дар имела. Хоть и не развивала, но для женщины сильный дар – это вообще редкость.

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом добавил:

– Ты бы сходил к Антонию. Он в молодости разные техники практиковал, знаний у него столько, что не вычерпаешь. Хорошим наставником может тебе стать. А ещё, если в тебе стихия воздуха отзывается, поговори с мастером Громом.

– С гончаром? – уточнил я. Удивляться сил не было.

– С гончаром, – усмехнулся Сыч. – Он сейчас хоть и стар, но в былые годы почти вплотную приблизился к рангу бессмертного. Мало кто способен к тому рангу подступиться, а Гром – смог. Не перешагнул, но то, что знает, дорогого стоит. Советы хорошие даст.

Мастер Гром, добродушный дедок, который лепит горшки и жалуется на безруких подмастерьев, оказывается практик воздуха, едва не ставший бессмертным, что бы это ни значило.

Этот мир не переставал удивлять.

Коготь поднялся из‑за стола. Поколебался и сказал, ни на кого не глядя:

– Спасибо за кашу.

Это было третье «спасибо» от Когтя за всё время. Я мысленно отметил прогресс.

– Мы пойдём по делам, через час вернёмся, – объявил Сыч, тоже вставая. – А ты сходи к Антонию и Марию за одно проведай.

Они ушли. Я сидел за столом и смотрел на обгоревшие стены таверны. Ника убедилась, что я успокоился, и спрыгнула с моего плеча. Видимо, ушла в заросли хрустеть стебельками.

Фёдор и Надежда. Вот, значит, как звали родителей Макса. Шкатулка с резным узором – единственное, что осталось от семьи, которая когда‑то была счастлива и жила в большом доме с собакой. Эта грустная история трогала меня до глубины души. Наверное, потому что это теперь моя история.

А Виктор, выходит, спас Макса от смерти, таким образом возвращая долг его отцу.

– Мастер Макс?

Я вздрогнул. Сёма стоял рядом со стопкой чистых тарелок в руках и смотрел на меня с тревогой.