Он не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. Он подозревал. Он что-то знал. Или, по крайней мере, догадывался.

— Возможно, сообщение было предназначено тем, кто считает эти леса своими, — наконец сказал он. Его взгляд скользнул по стенам, по книгам, по мне. — Тем, у кого достаточно силы, чтобы спрятать целый дом от всего мира.

Наша словесная дуэль продолжалась, и с каждым обменом репликами напряжение росло. Но это было уже не напряжение вражды. Это было напряжение двух сильных личностей, меряющихся остроумием и интеллектов, зондирующих друг друга, пытающихся найти общий язык или, наоборот, слабое место.

И сквозь это напряжение пробивалось нечто иное. Искра взаимного интереса. Признания. Почти… флирта.

— Знаешь, — сказала я, вставая и забирая его тарелку, — для человека, который должен быть благодарен за спасение, ты удивительно… допросчив.

— А для знахарки, — он тоже поднялся, его рост заставил меня слегка запрокинуть голову, — ты удивительно хорошо осведомлена о магических взрывах и политических интригах.

Мы стояли близко. Слишком близко для незнакомцев. Слишком далеко для тех, между кем пробежала искра.

— О, милый Каэлен, — я вздохнула с преувеличенной тоской. — Когда живешь так долго, как я, трудно не стать немного… циничной. И немного осведомленной обо всем на свете.

Я повернулась, чтобы уйти, чувствуя его взгляд на своей спине. Игра только начиналась. И я намерена была насладиться ею сполна.

День тянулся медленно, наполненный невысказанными словами и взглядами, которые повисали в воздухе гуще лесного тумана. Каэлен, казалось, решил сменить тактику. Если утром он атаковал в лоб, то теперь принялся за осторожное маневрирование.

Он последовал за мной в сад, когда я пошла собирать травы для очередного отвара. Прислонившись к косяку двери, он наблюдал, как я аккуратно срезаю стебли и кладу их в плетеную корзину.

— Ты делаешь это вручную, — заметил он. — Почему не используешь магию?

— Магия — как дорогое вино, — не оборачиваясь, ответила я. — Если пользоваться ею для каждой мелочи, перестаешь чувствовать вкус. К тому же, растения это ценят. Они чувствуют нежность прикосновения.

— Нежность, — он произнес это слово с легкой насмешкой, но без прежней колкости. — Не думал, что услышу его из твоих уст.

Я обернулась, прищурившись от солнца.

— А ты думал, я только сарказмом и питаюсь? Увы, мой рацион куда разнообразнее. Как, полагаю, и твой.

Его губы тронула тень улыбки.

— Ты постоянно намекаешь на мое прошлое, но сама хранишь молчание о своем. Это нечестно.

— А кто сказал, что я играю честно? — я протянула ему пучок мяты. — Понюхай. Успокаивает нервы. Тебе явно не помешает.

Он взял траву, его пальцы на мгновение коснулись моих. Легкое, почти случайное прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. Он поднес мяту к лицу, вдыхая аромат.

— Знаешь, в Садириз такие травы выращивают в специальных оранжереях, — сказал он задумчиво. — С помощью магических кристаллов и сложных систем полива.

— И как, у них такая же душа? — я повернулась и пошла дальше по тропинке.

Он последовал за мной, как тень.

— Душа? У растений?

— Всякая живая вещь имеет душу, Каэлен. Даже тот дуб, на который ты сейчас смотришь с таким пренебрежением.

— Я не с пренебрежением, — он догнал меня, и теперь мы шли рядом. — Я с интересом. Ты заставляешь меня видеть вещи… иначе.

— О, ужас, — я притворно содрогнулась. — Я размягчаю мозги имперскому солдату. Мне теперь ждать карательной экспедиции?

— Я не просто солдат.

Наконец-то. Первая трещина в его броне.

— Ну конечно, — кивнула я. — Солдаты редко носят такие дорогие сапоги, даже под слоем грязи и крови. И редко так свободно рассуждают о магических оранжереях империи.

Он остановился, заставив и меня замедлить шаг.

— Ты играешь со мной, Эветта.

— А ты со мной, Каэлен, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Разница лишь в том, что я не притворяюсь, что это что-то иное.

Мы снова замерли в немом поединке. Солнце пригревало, птицы пели вдали, а между нами висело то самое невысказанное, что родилось прошлым вечером у камина. Его взгляд скользнул по моим губам, и я почувствовала, как учащенно забилось сердце. Проклятое сердце, забывшее за два с лишним века, что оно может вести себя так глупо.

— Может, хватит игр? — его голос прозвучал тише, с новой, опасной ноткой. — Скажи мне, что ты хочешь. Почему я здесь?

— Потому что я так решила, — мой собственный голос вдруг осип. — И пока мне не надоест твоя компания, ты никуда не денешься. Прими это как данность.

Он шагнул ближе. Теперь между нами не было и полушага.

— А что, если мне надоест быть твоим пленником?

— Ты не пленник, — я не отступала, поднимая подбородок. — Ты… гость. С осложнениями.

— Осложнения, — он медленно протянул руку и смахнул с моего плеча упавший листок. Его пальцы опалили ткань платья. — Это точно слово.

Его прикосновение длилось всего мгновение, но его тепло просочилось сквозь ткань и обожгло кожу. В воздухе снова запахло грозой. Его магия, мощная и упрямая, снова потянулась к моей, и на этот раз я не стала ей сопротивляться. Позволила нашим аурам смешаться, ощутив странную гармонию в этом противостоянии.

Он почувствовал это. Его глаза расширились от осознания. Он понял, что я позволила ему это. Что я не оттолкнула.

— Черт возьми, Эветта, — прошептал он, и в его голосе прозвучало не только раздражение, но и восхищение.

— Уже ближе, — выдохнула я.

В этот момент с крыльца донесся возмущенный скрип. Дом напоминал о себе. О том, что мы стоим на пороге, а не в уединенной роще.

Каэлен отступил на шаг, и завеса снова упала между нами. Но теперь в ней была дыра. И через нее было видно слишком многое.

— Кажется, твой дом ревнует, — произнес он, и в его глазах снова появился знакомый огонек насмешки.

— У него есть на то причины, — я повернулась и пошла к дому, чувствуя, как жар разливается по щекам. — И не смей улыбаться. Иди помоги мне растолочь эти травы. Раз уж ты здесь, можешь быть полезным.

— Как скажешь, хозяйка, — его голос донесся сзади, и я услышала в нем новую, непривычную мягкость.

И поняла, что игра становится все опаснее. Потому что мне начинало нравиться, как он произносит слово «хозяйка».

Вечер застал нас в гостиной. Я устроилась в своем кресле с книгой, которую не читала, а он сидел напротив, чистя яблоко небольшим ножом, который нашел бог знает где. Движения его рук были точными, выверенными. Привыкший к оружию, даже за таким мирным занятием.

Тишина между нами была особого свойства — не неловкая, а насыщенная, как воздух перед грозой. Мы оба избегали смотреть друг на друга, и от этого каждый взгляд, брошенный украдкой, становился еще весомее.

Нож в его руках замер. Он не поднимая глаз спросил:

— Ты всегда была одна здесь?

Вопрос застал врасплох. Не своей прямотой, а тем, что прозвучал без привычной доли подозрения. С простым, почти человеческим любопытством.

— Не всегда, — ответила я, откладывая книгу. — Но последнее время — да. Это… осознанный выбор.

— Почему? — он наконец поднял на меня взгляд. В свете камина его глаза казались темнее, почти черными.

— Потому что люди утомительны. Они либо боятся тебя, либо хотят что-то от тебя получить. Иногда и то, и другое одновременно. — Я мотнула головой в его сторону. — Взять хотя бы тебя. Ты до сих пор не решил, бояться меня или попытаться мной воспользоваться.

Он отрезал тонкий ломтик яблока, поднес его ко рту, но не стал есть.

— Есть третий вариант.

— И какой же? — я приподняла бровь.

— Попытаться понять.

Я рассмеялась, коротко и беззвучно.

— О, это самый опасный путь, милый Каэлен. Понять — значит принять. А принять — значит позволить войти в свою жизнь. А я свою жизнь очень тщательно обустраивала. И, должен признать, без лишних гостей.