Он кивнул, и в его позе появилось странное облегчение. Он повернулся и крикнул что-то своим людям за дверью. Послышались короткие, четкие ответы.

Я подняла Аэлину на руки. Она обвила мою шею, и ее теплое, прерывистое дыхание обжигало кожу.

— Все кончено, солнышко, — прошептала я ей на ухо. — Мы уходим отсюда. Мы в безопасности.

Я не знала, была ли это правда. Но я должна была в это верить. Ради нее. И сделав шаг навстречу Каэлену, в неизвестность его мира, я понимала, что наш путь только начинается. И на этот раз мы будем идти по нему вместе. Пусть и с разбитыми сердцами и грузом прошлого за плечами.

Путь к границе растянулся в томительном, тревожном мареве. Мы не шли пешком по враждебным землям — Каэлен предусмотрел всё. Нас ждал неприметный, но просторный крытый фургон, запряжённый парой выносливых лошадей. Снаружи он выглядел как обычный торговый возок, но внутри…

Внутри был островок тишины и покоя, так нужный моей измученной дочери. Пол был застлан толстыми, мягкими коврами, поглощавшими любой стук колёс. В углу лежала грудь подушек, набитых лебяжьим пухом. В воздухе витал лёгкий аромат лаванды и сушёных яблок — Каэлен, видимо, позаботился и об этом.

Я уложила Аэлину на эти подушки, укутав её в мягкий плед. Она не отпускала мою руку, её пальцы цепко держались за мои, словно боясь, что я исчезну, если она заснёт. Фургон мягко покачивался, колёса мерно постукивали по ухабистой дороге. Этот монотонный гул, наконец, начал убаюкивать её. Её дыхание стало ровнее, веки тяжелели, но она боролась со сном, её испуганный взгляд блуждал по тёмному потолку фургона.

Я сидела рядом, не шевелясь, и пела. Тише, чем шелест листьев. Старую колыбельную, которую когда-то, в незапамятные времена, пела мне моя собственная мать. Я вплетала в неё тихую магию успокоения, лёгкое заклинание мира, которое когда-то помогало засыпать проказливым лесным духам.

Постепенно её хватка ослабла. Глаза закрылись. Её маленькая ручка разжалась, и она погрузилась в глубокий, исцеляющий сон.

Только тогда я позволила себе выдохнуть и откинуться на спинку сиденья. Усталость накатила на меня тяжёлой, свинцовой волной. Я закрыла глаза, прислушиваясь к ровному дыханию дочери и к приглушённым голосам снаружи.

Иногда доносился отрывистый, чёткий голос Каэлена, отдающего распоряжения. Иногда — тихий ответ одного из его людей. Они окружали наш фургон невидимым щитом, и впервые за многие дни я чувствовала не груз единоличной ответственности, а странное, непривычное облегчение. Я была не одна в этой борьбе.

Я смотрела на спящее лицо Аэлины, освещённое тусклым светом через занавеску на окошке. Грязь, слеза и ужас постепенно стирались, уступая место миру. Здесь, в этой катящейся колыбели, за щитом людей Каэлена, она была в безопасности.

Фургон мягко подпрыгнул на кочке, и она всхлипнула во сне. Я мгновенно наклонилась, положив руку на её лоб, посылая новые волны успокоения.

«Спи, солнышко, — прошептала я. — Спи. Мы далеко от них».

И пока возок нёс нас через спящие холмы Парадиза к границе и неизвестному будущему в Садиризе, это маленькое убежище на колёсах стало нашим единственным миром. Миром, где царили лишь стук колёс, запах лаванды и тихое дыхание моей дочери.

Когда фургон наконец замер, тишина показалась оглушительной после долгого пути. Я почувствовала, как сменился воздух — тяжелый, пропитанный страхом Парадиза остался позади. Теперь он был свежим, с легкой соленой ноткой, доносившейся с моря.

Аэлина спала, ее сон стал глубже и спокойнее по мере того, как мы отдалялись от Цитадели. Я осторожно высвободила свою руку и отодвинула занавеску на окошке.

Мы стояли на краю большого военного лагеря. Палатки, знамена с гербом Садириз — скрещенный якорь и корона. И прямо перед нами, освещенный факелами, стоял Каэлен. Он скинул окровавленный доспех и был теперь в простом, но дорогом кафтане цвета морской волны, отчего его светлые волосы казались еще ярче.

Когда я открыла дверцу фургона, ноги подкосились от усталости и нервного истощения. Я едва не оступилась с подножки, но сильная рука тут же поддержала меня под локоть.

Его прикосновение было… твёрдым. Уверенным. Тепло от его ладони проникло сквозь ткань моего платья, и по телу пробежала странная дрожь — смесь сопротивления и невольного облегчения. Я встретила его взгляд. В его глазах не было ни намёка на слабость или неуверенность, лишь спокойная, безмолвная решимость. «Я здесь. Я не дам тебе упасть» — словно говорило это прикосновение.

Прежде чем я нашла слова, он мягко, но настойчиво помог мне спуститься на землю. Затем, не выпуская моей руки, он обернулся к фургону.

Аэлина, разбуженная движением, сидела на подушках, смотря на него широко раскрытыми глазами. Но в них не было страха. Было лишь удивление и та самая детская любознательность, что пробивалась сквозь усталость.

Каэлен наклонился.

— Позволь, — его голос прозвучал тише, мягче, чем когда он говорил со мной. Он протянул к ней руки.

Она, не колеблясь, потянулась к нему. Он бережно поднял её, устроив на своём плече, как будто делал это всю жизнь. Одной рукой он поддерживал её спину, другой всё ещё держал мою руку, словно связывая нас воедино.

— Лорик, — его голос вновь приобрёл командирские нотки, но оставался приглушённым. — Всё готово?

— Да, Ваше Высочество, — из темноты вышел капитан. — Большая палатка. Горячая вода, еда, всё как вы приказывали.

Каэлен кивнул и, не отпуская меня, повёл нас через лагерь. Солдаты расступались, отдавая честь, но их взгляды скользили по нам с нескрываемым любопытством. Принц, несущий ребёнка и ведущий под руку загадочную женщину в разорванном платье — зрелище, должно быть, необычное.

Он привёл нас к большой походной палатке, охраняемой двумя стражниками. Внутри пахло свежим полотном, тёплым воском и… лавандой. Посреди палатки стояла глубокая медная купель, от которой поднимался лёгкий пар. На небольшом столе были расставлены блюда с простой, но сытной едой — тушёное мясо, свежий хлеб, фрукты.

Каэлен осторожно опустил Аэлину на мягкие ковры.

— Отдохните, — сказал он, и его взгляд скользнул с моей измождённой, запылённой фигуры на сонное личико дочери. — Вы в безопасности. Никто не потревожит.

Он задержался на мгновение, его взгляд встретился с моим. В нём не было требований, не было вопросов. Лишь обещание. Обещание защиты, которое он дал нам своим прикосновением, своей заботой, этими стенами палатки.

Затем он кивнул и вышел, оставив нас одних в этом неожиданном убежище.

Я стояла, слушая, как его шаги затихают снаружи, и чувствовала на своей коже тепло его ладони. Оно жгло. Жгло памятью о другой жизни, о другом прикосновении. Но сейчас это было иное тепло. Тепло уверенной защиты. И впервые за долгие дни я позволила себе поверить, что, возможно, он говорит правду.

Возможно, мы и вправду в безопасности.

Резиденция Каэлена встретила нас безупречной, тошнотворной геометрией. Воздух, лишенный влажной, душной жизни моего леса, был кристально чист, неподвижен и до ужаса безвкусен. Я ощущала каждый атом этого пространства, зажатый в тиски чужой воли. Аэлина прижалась к моей руке, шепча:

— Мама, здесь даже ветер боится шуметь.

— Не то слово, солнышко. Здесь ветер, я подозреваю, ходит строем и отчитывается перед начальством о каждом своем движении.

Нас проводили в покои, где эстетика подавляла жизнь с упорством, достойным лучшего применения. Я провела ладонью по холодному, идеально отполированному мрамору стены.

— Интересно, они полируют камни до или после того, как полностью подавят их природную волю? — заметила я вслух. — Должна признать, результат впечатляет. Мертвее не придумаешь.

Дверь отворилась беззвучно — еще одно достижение имперской технократии. В проеме стоял Каэлен — живое воплощение имперского порядка, с лицом, которое пять лет назад было искажено совсем другими эмоциями. Теперь его взгляд был тяжелым, как свинец. Кикимора болотная, о чем я думаю…