— Ну, великий завоеватель? — произнесла она. — Вы получили свое королевство. Вернее, то, что от него осталось. И, кажется, единственного садовника, способного привести его в порядок.

Кассиан медленно кивнул, его взгляд был прикован к Аэлине.

— Она… исправит это. — Это не был вопрос. Это был приказ самому себе. План.

— Она ребенок, — резко сказала я, подходя ближе. — Не ваш восстанавливающий ресурс.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было прежнего высокомерия. Было холодное, императорское признание фактов.

— Она — единственная причина, по которой это место еще можно спасти. И по которой мои солдаты не будут умирать от яда, пропитавшего эту землю. Она будет под защитой. С лучшими лекарями, с комфортом…

— Она будет жить как ребенок, — прервала его Ирида. — А не как ваш волшебный садовник. Или мы уходим. И оставляем вас разбираться с вашим новым… владением. — Она обвела рукой оживающий, но все еще больной пейзаж.

Кассиан и Ирида смерили друг друга взглядами — сталь против магии. Молчаливый договор был заключен где-то между их взглядами.

— Хорошо, — наконец сказал император. — Она будет жить как принцесса. Но ее дар… он нужен империи. Новой империи.

Мы вошли в Цитадель Парадиза не просто как завоеватели. Мы вошли как те, кто принес с собой не только меч, но и семена. И пока Кассиан отправлялся в Белый Зал, чтобы принять капитуляцию Верховного Инквизитора, я смотрела на свою дочь, которая, устав от магии, уснула у меня на руках. Она не просто изменила ход войны. Она изменила саму землю. И я боялась, что эта ноша окажется для нее слишком тяжелой.

Белый Зал Цитадели был таким же, каким я его себе представляла — стерильным, огромным и леденяще холодным. Ни единого украшения, только геометрически идеальные линии и статуи с завязанными глазами, символизирующие слепую веру. Кассиан восседал на простом стальном троне, который принесли для него, и принимал капитуляцию Верховного Инквизитора. Тот, старый и иссохший, как мумия, безропотно сложил свои полномочия. В его глазах не было ни злобы, ни смирения. Только пустота. Та самая, что они так лелеяли.

Мы с Иридой наблюдали из галереи. Аэлина спала в соседней комнате, охраняемая верными людьми Каэлена. Я не могла отделаться от чувства, что мы поменяли одну клетку на другую, пусть и более позолоченную.

Церемония закончилась. Инквизитора увели. Кассиан поднял голову и встретился со мной взглядом. Его приглашение было не произнесено, но ясно. Мы спустились.

— Земля, — начал он без предисловий, — откликается на нее. Она начала очищаться у ворот. Но город… весь регион… — он сделал паузу, впервые за все время демонстрируя нечто, похожее на беспокойство. — Отчеты моих магов неутешительны. Порча глубоко укоренилась. Без ее помощи восстановление займет столетия. Мы не можем ждать.

— Она не инструмент, Кассиан, — сказала я, чувствуя, как закипает гнев. — Она ребенок. То, что она сделала у ворот, уже истощило ее. Вы видели, как она уснула.

— Я видел, — его голос был твердым. — И я видел, что она проснулась отдохнувшей и здоровой. Ее сила восстанавливается. Мы должны использовать эту возможность. Каждый день промедления — это риск бунта, голода, болезней на отравленной земле.

Ирида, до этого молчавшая, тяжело вздохнула.

— Ты говоришь как типичный правитель, не обремененный знанием цены магии. Ты видишь результат. Ты не видишь стоимости. Эта «порча», как ты ее называешь, — это не грязь, которую можно смыть. Это анти-жизнь. Вычищать ее из земли — все равно что вычищать яд из собственной крови. Это больно. Это опасно. И для ребенка…

— Мы обеспечим ей все условия! — голос Кассиана прозвучал резко. — Лучшие маги-целители будут дежурить рядом. Она будет работать дозированно, под наблюдением.

— Под наблюдением? — я не смогла сдержать смешка. — Чтобы документировать, как ваша новая имперская реликвия постепенно сгорает?

Напряжение в зале нарастало. Кассиан сжал ручки трона.

— Есть ли у вас иное решение? — спросил он ледяным тоном. — Или вы предпочитаете наблюдать, как тысячи людей умирают от голода на земле, которую она может исцелить?

В этот момент дверь открылась, и в зал вошел Каэлен. Его лицо было мрачным. Он слышал наш спор.

— Отец, — сказал он тихо, но властно. — Никто не будет принуждать мою дочь к чему бы то ни было. Мы найдем другой способ.

— Другого способа НЕТ! — Кассиан ударил кулаком по подлокотнику трона. Эхо покатилось по стерильному залу. — Или ты, сын, готов взять на себя ответственность за гибель тысяч из-за твоей… сентиментальности?

Каэлен замер. Он был солдатом. Он понимал логику потерь. Но он также был отцом.

И тут я почувствовала знакомое щекотание магии. Слабое, но настойчивое. Я обернулась.

Аэлина стояла в дверях, потирая глазки. Она была бледной, но ее взгляд был ясным.

— Я слышала шум, — сказала она. — Вы спорите из-за больной земли?

Мы все замерли, глядя на нее.

— Да, солнышко, — тихо сказала я.

Она кивнула, словно это было самое естественное дело в мире.

— Она зовет меня. Шепчет. Ей больно. — Она сделала несколько шагов вперед и посмотрела на Кассиана. — Я помогу ей. Но только если папа будет со мной. И если вы перестанете кричать. От криков у меня болит голова.

В зале воцарилась гробовая тишина. Пятилетний ребенок только что диктовал условия Императору.

Кассиан смотрел на нее, и в его глазах бушевала буря. Гнев. Неверие. И… уважение. Он медленно кивнул.

— Хорошо. Каэлен будет с тобой. И… мы постараемся не кричать.

Аэлина улыбнулась ему своей самой светлой улыбкой.

— Спасибо, дедушка.

И, развернувшись, она пошла прочь, словно только что утвердила новый протокол совещаний.

Мы стояли в ошеломленном молчании. Она все слышала. Она все поняла. И она сама приняла решение. Не потому, что ее заставили. А потому, что не могла по-другому.

Цена исцеления была велика. Но наша дочь только что показала, что именно она будет решать, готова ли она ее заплатить. И это было одновременно страшнее и обнадеживающе, чем любое принуждение.

Прошло несколько недель. Аэлина работала не каждый день — мы с Иридой и Каэленом видели в этом железное правило. Ее сеансы исцеления длились недолго, час-полтора, всегда под нашим присмотром и в присутствии отца. Она сама определяла, когда начинать и когда заканчивать, прислушиваясь к «голосу земли», как она это называла.

Сначала это были крошечные оазисы. Пятно зеленой травы вокруг цитадели. Затем аллея оживших деревьев, ведущая к реке. С каждым разом масштаб ее работы рос. Она не просто возвращала жизнь — она возвращала цвет, запах, звук. На некогда серых полях зазеленели всходы, в оживших рощах запели птицы, вернувшиеся с юга.

Именно в одной из таких рощ мы нашли первого. Мальчика, лет семи, с огромными испуганными глазами. Он прятался в дупле старого дуба, который Аэлина исцелила накануне. Когда мы приблизились, он в ужасе прижался к коре, и вокруг него затрепетало слабое, едва заметное сияние — попытка защититься.

Аэлина, не испугавшись, подошла ближе.

— Не бойся, — сказала она так же, как когда-то дереву. — Мы не сделаем тебе больно.

Она протянула руку, и ее собственная магия, теплая и спокойная, коснулась его страха. Сияние вокруг мальчика угасло, и он разрыдался, выбравшись из дупла. Его звали Лео. Он был сыном местного фермера, и его способность — чувствовать и немного ускорять рост растений — сочли в Парадизе дьявольской ересью. Родители прятали его, пока могли, а затем ему пришлось прятаться самому.

Лео стал первым. Затем мы нашли Лиру, девочку, которая могла очищать воду одним прикосновением. Потом близнецов, умевших общаться с животными и уговаривать их вернуться на опустевшие земли.

Они все были разными, но их объединяло одно — их магия была органичной, живой, направленной на созидание, а не на разрушение. Именно такая магия объявлялась в Парадизе главным грехом.