Он был принцем. А я — ведьмой из леса, которая осмелилась взять его в любовники и затем вышвырнула его, как ночную забаву.

Теперь между нами лежала не только его воля и моя гордость. Теперь между нами лежала целая империя.

Боль пришла не внезапно, а накатывала волнами, как прилив, предсказуемая и неотвратимая. Я знала, что день близок. Лес затих в ожидании, а дом обволакивал меня теплом, словно гигантская птица, готовящаяся согреть под крылом птенца.

Когда начались схватки, я ушла в самую глубь дома — в комнату, где когда-то сушила самые редкие и сильнодействующие травы. Теперь здесь, на мягком ложе из мхов и шкур, принесенных Лешим, мне предстояло подарить жизнь.

Боль была огненной, разрывающей. Я, видевшая века и знавшая все о смерти, впервые столкнулась с чудом рождения. И это было страшно. Я кричала, вцепляясь в корни, что оплетали стены, и они отвечали мне, сжимаясь в такт схваткам, принимая мою боль.

И вот, в кульминации муки, раздался первый крик. Пронзительный, чистый, полный жизни.

Тишина, последовавшая за ним, была оглушительной.

Акушерка-кикимора, вся перепачканная, торжественно подала мне крошечное, сморщенное существо. Оно было красно-фиолетовым и неистово вопило, сжимая крохотные кулачки.

— Девочка, Эви, — прошептала Шелёпка, сияя во всю свою болотную рожицу. — Очень громкая!

Я взяла дочь на руки. Дрожала не только я — дрожали мои пальцы, дрожал воздух вокруг. Ее кожа была невероятно нежной, горячей. Она утихла, почувствовав мое прикосновение, и открыла глаза.

И я увидела их. Глаза цвета весенней листвы. Мои глаза. Но в их глубине плясали искорки, которых не было даже у меня. И в тот же миг пространство вокруг нас дрогнуло. Пылинки в луче света замерли, свеча на столе погасла и снова зажглась, а по стене пробежала рябь, будто от брошенного в воду камня.

Она не просто видела мир. Она уже меняла его, сама того не ведая.

— Аэлина, — прошептала я, прижимая ее к груди. Имя пришло само, как шепот предков в крови. «Солнечный свет».

Что-то во мне, старое и окаменелое, растаяло в тот миг. Вся моя ярость, вся гордость, вся боль — все это вдруг стало ничтожно малым перед этим хрупким комочком жизни. Я, Эветта Лунденс, всегда державшая дистанцию со всем миром, была безнадежно, безоговорочно влюблена.

Дни слились в недели, наполненные странной, новой рутиной. Я, никогда не испытывавшая потребности о ком-то заботиться, ловила себя на том, что пою колыбельные. Мои пальцы, привыкшие к магическим жестам и сбору ядовитых кореньев, с невероятной нежностью пеленали это маленькое тельце.

Аэлина росла не по дням, а по часам. И ее способности проявлялись все ярче. Она видела духов — Шелёпка была в восторге, когда младенец впервые потянулся к ней с лепетом. Она могла случайно переместить погремушку через всю комнату, когда сильно расстраивалась. Однажды я нашла ее мирно спящей в воздухе, в полуметре от колыбели, в коконе из тихо вибрирующего пространства.

Именно тогда я поняла, что мои старые гримуары, написанные для могущественной, но одинокой волшебницы, ей не подойдут. Ей нужна была иная книга. Живая.

Я взяла чистый фолиант, чьи страницы были сделаны из спрессованных лепестков, а переплет — из живой древесины. И я начала писать. Не сухие заклинания, а истории. О том, как договариваться с духом ручья. Как чувствовать боль дерева. Как мягко, не ломая, сгибать пространство. Я вплетала в текст свою магию, чтобы книга откликалась на прикосновение дочери, подстраивалась под ее силу, росла вместе с ней.

Сидя с ней на руках, я шептала строки будущего гримуара, и Аэлина смотрела на меня своими бездонными зелеными глазами, будто понимая каждое слово.

Иногда, в редкие тихие минуты, глядя на ее светлые, еще редкие волосы, я вспоминала другое лицо. Суровое, со шрамом. И в груди сжималось от странной смеси благодарности и боли. Он дал мне это чудо. И он никогда его не узнает.

Но однажды ночью, качая дочь, я поняла: Аэлина — не его часть и не моя. Она — нечто совершенно новое. И мой долг — не спрятать ее от мира, а подготовить его к ее приходу.

Аэлине исполнилось три месяца, когда я впервые попыталась провести настоящий урок. До этого все было интуитивно: я пела ей старые колыбельные на языке стихий, позволяла ей трогать кору пробуждающихся деревьев, брала с собой на прогулки, чтобы она чувствовала ритм леса.

Но в тот день я усадила ее на мягкий мех перед камином и открыла «живой» гримуар. Книга отозвалась на ее присутствие — страницы чуть шевельнулись, а на переплете распустился крошечный серебристый бутон.

— Смотри, малышка, — прошептала я, проводя рукой над страницей. — Это — приветствие.

Я не произносила заклинания. Я просто представила себе тепло очага, уют комнаты, любовь, что наполняла мое сердце. И буквы на странице засветились мягким золотистым светом.

Аэлина протянула пухлую ручку и тронула страницу. И случилось невероятное. Свет не просто заиграл ярче — он оторвался от пергамента и закружился в воздухе, превратившись в рой теплых, мерцающих огоньков. Они танцевали вокруг ее пальцев, и она заливисто рассмеялась, пытаясь поймать их.

Это был не контролируемый акт магии. Это была ее pure, ничем не сдерживаемая радость, материализовавшаяся в ответ на мое чувство.

Следующий «урок» вышел сам собой. В комнату влетела Шелёпка, вся взбудораженная какой-то болотной историей. Аэлина, увидев ее, обрадовано агукнула. И в тот же миг кикимора, уже открывшая рот, чтобы что-то сказать, внезапно замолкла. Ее глаза округлились, а изо рта вырвался… пузырь. Прозрачный, переливающийся пузырь, в котором застыли невысказанные слова.

Шелёпка хлопнула себя по лицу ладошками, пытаясь его лопнуть. Аэлина смотрела на это с восторгом.

— Видишь? — сказала я, стараясь сохранять серьезность, хотя углы губ предательски подрагивали. — Слова имеют силу. Иногда их лучше держать при себе.

Я аккуратно лопнула пузырь пальцем. Шелёпка фыркнула и тут же прочирикала:

— А она всегда будет так делать?

— Надеюсь, что нет, — ответила я, глядя на дочь, которая уже с интересом наблюдала за пылинками в солнечном луче. — Но, похоже, у нее свое представление о юморе.

Гримуар между тем менялся. На его страницах стали появляться не только мои записи, но и странные, причудливые узоры, которые Аэлина выводила своими пальцами, когда я ненадолго отвлекалась. Они напоминали то завихрения пространства, то танцующие травинки, то просто капли дождя. Книга впитывала ее магию, ее восприятие мира, становясь ее отражением.

Как-то раз, уложив ее спать, я сидела рядом, листая гримуар. Мои строгие, выверенные формулы соседствовали с этими детскими каракулями. И я поняла, что она учит меня не меньше, чем я ее. Она напоминала мне, что магия — это не только сила и контроль. Это — восторг открытия. Это — удивление. Это — игра.

Я прикоснулась к одному из ее узоров, и страница ответила мне теплой волной, в которой смешались моя любовь и ее безграничное доверие.

В доме было тихо. Снаружи шелестел лес, живущий своей вечной жизнью. А здесь, в комнате, спало мое будущее. И впервые за долгие-долгие годы это будущее не пугало меня. Оно наполняло меня тихой, спокойной уверенностью.

Каким бы ни был мир за пределами леса, какими бы опасностями он ни грозил, я знала одно: я сделаю все, чтобы ее смех никогда не умолкал.

Аэлине было почти полгода, когда границы леса снова затрепетали от чуждого прикосновения. На сей раз это были не солдаты Парадиза и не шпионы Садириза. Это были охотники за сокровищами.

Слухи о «ведьминых сокровищах», раздутые, вероятно, историями спасшихся солдат, достигли ушей алчных искателей приключений. Они вломились в чащу с топорами и заступами, не скрывая своих намерений.

Я чувствовала их приближение, как назойливый звон в ушах. Гнев, старый и знакомый, закипел во мне. Они посмели прийти сюда, в колыбель моей дочери, с мыслями о грабеже.