Весть примчалась с наступлением сумерек, холодная и неумолимая, как имперский курьер. Парадиз активизировался. Не просто шпионы или отравленный мед — настоящая армия, собиравшаяся у границ. Цитадель фанатиков пробудилась, и ее взгляд был устремлен на нас.

Император Кассиан, получив донесение, превратился в живое воплощение бури. Его приказы рубили воздух, как клинки.

— Каэлен. Со мной. Немедленно.

Он даже не взглянул в нашу сторону. В его мире, мире стратегий и войн, не было места ведьмам и девочкам, пусть даже именно они были причиной всей этой суматохи. Каэлен встретился со мной взглядом — короткий, емкий взгляд, в котором было всё: тревога, предчувствие разлуки и то невысказанное, что висело между нами с того поцелуя. Затем он кивнул, его лицо застыло в привычной маске солдата, и он последовал за отцом. Резиденция погрузилась в гулкую, напряженную тишину, нарушаемую лишь мерными шагами стражи.

Я нашла их в зимнем саду. Ирида, невозмутимая, как всегда, дорисовывала магическим росчерком на лепестке орхидеи забавную улыбку. Аэлина сидела рядом, обняв колени, и смотрела в стеклянную стену, за которой сгущались сумерки.

— Ну что ж, — Ирида отложила цветок. — Похоже, мужчины опять собираются пошуметь саблями и покричать. Утомительно. И как всегда, некстати. Я как раз нашла здесь один восхитительный сорт чая.

— Мама, — я села рядом с дочерью, чувствуя тяжесть в груди. — Положение серьезное. Армия Парадиза — это не шутки.

— Армии, дорогая, — она взмахнула рукой, — имеют дурную привычку топтать ногами то, что можно было бы просто обойти. Зачем сражаться с муравейником, если можно просто перешагнуть через него?

Она посмотрела на меня, и в ее глазах вспыхнули те самые искры, что помнят драконов и сотрясения миров.

— У нас есть выход. Мы уходим. Сейчас же. Пока эти… солдатики… меряются силами, мы будем пить тот самый чай в моем саду, в мире, где нет ни Парадиза, ни Садириза, ни этих вечных сквозняков.

Мое сердце екнуло. Бегство. Быстрое, чистое решение. Спасение для Аэлины. Именно так всегда поступал наш род. Уходили в тень, пережидали бурю, сохраняя свою сущность нетронутой. Это было разумно. Это было правильно.

— Она права, солнышко, — я мягко обняла Аэлину. — Мы можем уйти туда, где тебе ничего не будет угрожать. Это ненадолго.

Аэлина повернула ко мне свое серьезное личико. Ее зеленые глаза, мои глаза, смотрели на меня без тени сомнения.

— Нет, — тихо, но четко сказала она.

Ирида замерла с полуулыбкой на губах. Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание.

— Что… нет, милая? — переспросила мама, прищурившись.

— Я никуда не уйду, — повторила Аэлина. — Мы не можем уходить. А то папа будет один. Он останется тут, где все страшное, и будет грустить. А я не хочу, чтобы он грустил.

Тишина повисла в воздухе, густая и ошеломляющая. Я смотрела на свою дочь, на это хрупкое существо, которое вдруг выросло в нечто большее, чем просто ребенок. Она была не просто моей дочерью, дочерью моего рода. Она была его дочерью. И в ее душе жила верность, чуждая всем нашим многовековым традициям бегства.

Ирида медленно опустила свою невидимую кисть. Ее взгляд, всегда полный насмешки и превосходства, стал пристальным и… заинтересованным.

— Ну что ж, — произнесла она наконец, и в ее голосе прозвучало нечто новое — уважение. — Кажется, в нашем роду завелась новая традиция. Цепляться за тех, кто, по идее, должен быть временным явлением.

Я не могла вымолвить ни слова. План, такой ясный и логичный, разбился о простые слова ребенка. Мы не можем уйти, потому что папа будет грустить. В этой детской логике было больше правды, чем во всех наших взрослых рассуждениях о безопасности и традициях.

Аэлина стала нашим якорем. Она приковала нас к этому месту, к этому человеку, к этой надвигающейся войне. Не силой, не магией, а простым, безжалостным детским «не хочу, чтобы он грустил».

Ирида вздохнула, но в ее вздохе слышалось скорее восхищение, чем раздражение.

— Что ж, раз мы остаемся… — она окинула взглядом сад, и ее глаза сузились. — … значит, придется сделать эту крепость чуть более… гостеприимной. На всякий случай.

Она встала, и по ее позе было видно — ленивая затворница исчезла. На ее месте стояла древняя ведьма, готовящаяся к бою. Аэлина посмотрела на меня, и в ее взгляде я увидела не страх, а решимость.

Наш побег был отменен. Мы оставались. Ради него. И, глядя в глаза своей дочери, я понимала — другого выбора у нас и не было.

— Раз уж мы решили остаться и поучаствовать в этом маленьком провинциальном противостоянии, не будем делать это скучно. И уж точно не в этих унылых интерьерах.

Мама щелкнула пальцами. Не громко, но от этого щелчка по стенам зимнего сада пробежала дрожь. Каменные плиты под ногами на мгновение стали мягкими, как теплый воск, а затем снова застыли, но их геометрия изменилась — теперь они напоминали причудливую мозаику из лесных тропинок.

— Мама, — я попыталась протестовать, все еще оглушенная решением дочери. — Мы не можем просто… перестраивать имперскую резиденцию.

— А кто-то спрашивал у этих стен, хотят ли они быть скучными? — парировала она, уже подходя к большой кадке с декоративной пальмой. Она дотронулась до ее ствола, и растение вздрогнуло, выпуская новые, более крепкие побеги с листьями, напоминающими отполированные изумрудные клинки. — Защита, дорогая. Самая надежная — та, что живая и с характером. Эта, к примеру, теперь будет бросать свои листья с точностью лучшего арбалетчика. И они ядовиты. Не смертельно, но… очень неприятно.

Аэлина наблюдала за этим с широко раскрытыми глазами, но не испуганными, а восхищенными.

— Бабушка, а можно, чтобы роза тоже стреляла?

— Можно все, что угодно, бусинка, если подойти к делу с фантазией, — Ирида улыбнулась ей, а затем повернулась ко мне. — Ну что, Эви, не время раскисать. Ты отвечаешь за пространство. Я — за флору. Думаю, нам нужно создать несколько… карманных реальностей. На случай, если придется быстро перемещаться.

Ее слова вернули меня в реальность. Да, шок от решения Аэлины был сильным. Но она была права. Мы остались. А значит, нужно было действовать. И действовать так, как умеем только мы.

Я закрыла глаза, чувствуя привычный поток магии. Не хаотичный, как раньше, а сфокусированный, острый. Я представила себе резиденцию не как набор комнат, а как живую, дышащую структуру. Я искала слабые места, узлы, где пространство было тонким, податливым.

— Здесь, — я указала на глухую стену в дальнем конце зала. — Здесь можно создать переход. Не портал — его легко отследить. А… складку. Шаг влево, и ты в другом крыле. Шаг вправо — в ботаническом саду.

— Прекрасно, — одобрила Ирида. — А я тем временем займусь садом. Думаю, лианам не помешают шипы, способные пробить сталь. И, пожалуй, разбужу пару древних духов земли, что дремлют под фундаментом. Им наверняка надоело слушать этот мерный топот солдатских сапог.

Мы работали. Без суеты, без лишних слов, как дирижеры, управляющие симфонией хаоса. Воздух в резиденции начал меняться. Он стал гуще, насыщеннее, в нем зазвучал гул скрытой мощи. Стены, еще не тронутые визуально, казалось, напряглись, готовые в любой момент изменить свою структуру. Растения выпрямились, их листья и лепестки обрели металлический блеск и опасную остроту.

Аэлина ходила за нами по пятам, впитывая все, как губка. Иногда она протягивала руку, и пространство вокруг ее пальцев слегка искривлялось, подстраиваясь под ее неосознанное желание помочь.

— Смотри, мама, — она указала на каменную вазу. — Она теперь не упадет. Никогда.

Я посмотрела и увидела, как ваза буквально вплетена в саму ткань пространства. Ее нельзя было сдвинуть, не сломав законы реальности. Урок, преподанный моей матерью, усваивался на лету.

Ирида остановилась посреди зала, окидывая взглядом нашу работу. На ее лице играла удовлетворенная улыбка.