Он стоял последние лучи заходящего солнца, пробивавшиеся в окно, освещали его лицо. Он был без доспехов, в простой дорожной одежде, и выглядел уставшим, но спокойным. И он стоял на одном колене. В его протянутой руке лежала небольшая шкатулка из темного дерева. Внутри, на бархатной подушке, сверкало простое, но изысканное кольцо с крупным сапфиром, окруженным бриллиантами.

— Это кольцо моей бабушки, — сказал он тихо, его взгляд не отрывался от моего лица. — Она говорила, что его должен получить тот, кто заставит ее внука понять, что есть вещи важнее долга и империи. Что есть любовь, которая стоит любого риска.

Я не могла дышать. Все мои защитные стены, все мои саркастичные замечания рассыпались в прах перед этим простым, искренним жестом.

— Я не могу предложить тебе трон, — продолжал он. — И не могу обещать жизнь во дворце. Но я могу предложить тебе себя. Всего себя. Рядом с тобой, здесь, в твоем лесу, или в любом другом месте, которое ты назовешь домом. Я ушел из разведки. Отказался от всех постов, кроме одного — быть отцом своей дочери и… если ты позволишь… твоим мужем.

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни тени сомнения, только надежда и та самая уязвимость, которую он когда-то показывал лишь наедине со мной.

— Я не могу дышать без тебя, Эветта, — прошептал он. — Эти полгода были вечностью. Останься со мной. На всю жизнь.

Слезы, которых я не позволяла себе все эти месяцы, наконец хлынули из моих глаз. Я не пыталась их сдержать. Я смотрела на этого гордого, сильного мужчину, который ради меня преклонил колено в пыльной кухне, и все мои доводы о свободе и независимости показались такими пустыми и одинокими.

Я опустилась перед ним на колени, не обращая внимания на муку на полу, и положила свои руки на его.

— Вставай, — прошептала я. — Ты мне нужен на ногах. Чтобы помогать мне печь пироги. Чтобы защищать наш лес. Чтобы растить нашу дочь.

Я взяла кольцо из шкатулки. Оно было теплым от его прикосновения.

— Да, — сказала я, и это одно слово было полнее и значимее любой длинной речи. — Я остаюсь. С тобой. На всю жизнь.

Он встал и притянул меня к себе, и его поцелуй был таким же, как в тот день в кабинете — страстным, яростным, полным облегчения и обещания. Но на этот раз в нем не было боли прошлого. Только будущее.

Когда мы наконец разъединились, до нас донесся сдержанный кашель. В дверях стояла Ирида с Аэлиной на руках. Моя мать смотрела на нас с редкой, ничем не омраченной улыбкой. А Аэлина сияла.

— Я же говорила, бабушка, что папа приедет! — объявила она торжествующе. — И теперь он останется навсегда!

Каэлен рассмеялся, настоящим, счастливым смехом, который я слышала так редко. Он взял Аэлину на руки, а другой обнял меня.

— Да, солнышко, — сказал он, глядя на меня. — Теперь я остаюсь навсегда.

И в аромате яблочного пирога, в тепле родного очага и в объятиях моей новой, неожиданной, но самой настоящей семьи, я наконец-то обрела то, чего так долго искала, даже сама того не осознавая. Не просто свободу. А дом. И любовь, которая этого дома стоит.