— Мы выступаем, — объявил он. — Вы будете в центре колонны, под усиленной охраной.

— О, как мило, — проворчала Ирида. — Путешествие в душной железной коробке в компании самых нудных солдат империи. Я в восторге.

Кассиан проигнорировал ее. Он смотрел на Аэлину.

— Девочка. Ты готова?

Аэлина, с набитым ртом, кивнула.

— Мы едем к папе? — она спросила, глядя на Каэлена.

— Да, солнышко, — тихо ответил он. — Мы едем… чтобы убедиться, что больше никто не придет нас пугать.

— Хорошо, — просто сказала она.

Мы вышли из резиденции. Встречавший нас строй солдат замер в почтительном молчании, их взгляды были прикованы к маленькой фигурке, державшей меня за руку. Для них она была не просто ребенком. Она была знаменем. Чудом. И, возможно, их единственным шансом на победу.

Я смотрела на растянувшуюся до горизонта армию, на решительное лицо Кассиана, на тревожные глаза Каэлена и на нашу дочь, беззаботно шагающую по дороге, как на прогулке.

Наше уединение закончилось. Мы стали частью этой империи, частью этой войны. Добровольно или нет, но мы вступили в новую реальность. И теперь нам предстояло в ней выжить.

Армия растянулась по горной тропе, словно стальная змея. Мы двигались в центре колонны, как и приказал Кассиан, в огромном укрепленном экипаже, больше похожем на передвижную крепость. Ирида назвала его «самым безвкусным лафетом в истории», но была вынуждена признать его практичность.

Аэлина первое время была в восторге. Она то прилипала к окну, наблюдая за бесконечным потоком солдат и повозок, то пыталась завести игру с мрачными стражниками, стоявшими внутри. Но их окаменевшие лица и полное отсутствие реакции скоро охладили ее пыл.

— Мама, а они что, не умеют разговаривать? — спросила она, надувшись.

— Они умеют сражаться, солнышко. А сейчас это важнее, — ответила я, хотя сама с трудом выносила эту гнетущую атмосферу.

Каэлен навещал нас урывками, приезжая из головного отряда. Его визиты были короткими, но Аэлина каждый раз оживала, повисая на его шее и засыпая его вопросами о лошадях, знаменах и «больших-больших пушках». Он терпеливо отвечал, но в его глазах я читала ту же тяжелую озабоченность, что и у меня. Мы везли нашу дочь прямиком в сердце вражеской территории.

На третий день пути Ирида, до этого хранившая молчание и разглядывавшая свои ногти с видом великомученицы, внезапно подняла голову.

— Чувствуете? — произнесла она тихо.

Я закрыла глаза, позволив магии растечься по окрестностям. И почувствовала. Легкое, едва уловимое давление. Словно вся долина, по которой мы двигались, была гигантской чашей, а небо над ней — тяжелой свинцовой крышкой. Воздух стал гуще, труднее для дыхания, хотя видимых причин для этого не было.

— Это земля Парадиза, — сказала я, открывая глаза. — Она… больна. Их магия вытравливает из нее жизнь.

Ирида кивнула.

— Они не просто поклоняются пустоте. Они ее культивируют. Удобряют ей почву. — Она поморщилась. — Мерзко.

К вечеру давление усилилось. Даже Аэлина стала вялой и капризной, жалуясь, что ей «тяжело дышать». Я усилила защитные чары на нашем экипаже, отсекая внешнее влияние, но чувствовала, как чужая магия скребется по барьеру, словно стая невидимых насекомых.

Ночью нас разбудил гул. Низкий, нарастающий, исходящий из-под земли. Экипаж слегка задрожал. Снаружи послышались приглушенные стоны и металлический лязг. Армия замерла в ожидании.

Каэлен ворвался к нам, его лицо было напряжено.

— Не выходите. Что-то происходит.

— О, великое открытие, — язвительно заметила Ирида, уже стоя у заклинательного круга, который она начертила на полу. — А я-то думала, это просто бесплатный массаж.

Гул нарастал, и вдруг из земли в ста метрах впереди колонны вырвался столб черного пламени. Он был беззвучным и не испускал тепла. Наоборот, от него веяло леденящим холодом. В его свете мы увидели, как десятки солдат, попавших в зону его действия, замерли на месте, а затем… начали рассыпаться. Не сгорать, а именно рассыпаться, как песчаные замки, превращаясь в серую пыль.

— Пожирающая пустота! — крикнул Каэлен. — Они загнали нас в ловушку!

И в этот момент Аэлина, которую я держала за руку, вздохнула. Не испуганно, а с облегчением, словно сбросила с себя тяжелый груз.

— Ну вот и все, — прошептала она.

И щит, который она создала в прошлой битве, снова возник вокруг нашего экипажа. Только на этот раз он был больше. Намного больше. Огромный, переливающийся купол из чистого света накрыл не только нас, но и всю центральную часть колонны, сотни солдат и сам командный пункт Кассиана.

Черное пламя ударило в него и… рассеялось. Беззвучно, без усилий. Будто его и не было.

В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание Каэлена и довольное похныкивание Аэлины, которая снова засыпала, уткнувшись мне в плечо.

Я посмотрела на Ириду. Она смотрела на спящую внучку с тем же выражением, что и Каэлен — с смесью безмерной гордости и леденящего душу ужаса.

— Кажется, — тихо сказала мама, — наша бусинка решила, что хватит с нее этой ерунды. Она просто… отключила ее.

Мы смотрели на сияющий купол, за пределами которого враг был бессилен. Армия была спасена. Поход продолжался. Но я понимала: с каждым таким проявлением силы наша дочь все дальше уходила от того, чтобы быть просто ребенком. Она становилась чем-то большим. И остановить это мы были не в силах.

Цитадель Парадиза пала почти без боя. Увидев, как их самое страшное оружие — Пожирающая Пустота — рассеивается о сияющий купол, созданный маленькой девочкой, воля защитников была сломлена. Они сложили оружие, глядя на наших солдат с суеверным ужасом. Их вера в Единого треснула, и за этой трещиной зияла лишь пустота.

Мы вошли в город, и меня охватила тошнота. Воздух был густым и сладковато-гнилостным. Каменные стены, высеченные в строгой, бездушной геометрии, казалось, впитывали в себя весь свет. Деревья стояли черными, обугленными скелетами. Земля под ногами была серой и безжизненной, словно пепел.

— Они не просто поклонялись пустоте, — тихо проговорила Ирида, идя рядом со мной. Ее лицо было бледным. — Они вплели ее в саму землю. Отравили источник. Это… мерзость.

Кассиан, восседая на коне во главе колонны, с холодным удовлетворением взирал на поверженный город. Его цель была достигнута. Но его взгляд, скользнув по иссохшим полям и умирающим рекам, нахмурился. Завоевать — это одно. Управлять выжженной пустыней — другое.

Именно тогда Аэлина, которую я несла на руках, запротестовала.

— Мама, тут пахнет больно. Я не хочу, чтобы тут пахло больно.

Она выскользнула из моих рук и, прежде чем я успела ее остановить, побежала к ближайшему черному, безлистному дереву. Она прижалась к нему щекой и закрыла глаза.

— Не бойся, — прошептала она. — Сейчас будет лучше.

И снова — без жестов, без слов — по земле от ее маленьких босых ног побежала волна. Но на этот раз это была не защита. Это было… исцеление.

Серый пепел под ее ногами потемнел, насытился влагой. Проклюнулась первая зеленая травинка, затем другая. Черное дерево, к которому она прикоснулась, вздохнуло. Его кора потрескалась, и из трещин полезли свежие, изумрудные побеги. Воздух посвежел, сладковатая вонь отступила, уступая место запаху дождя на траве.

Это было медленно. Не мгновенное чудо, а терпеливое, капля за каплей, возвращение жизни. Волна зелени расходилась от Аэлины, смывая серую болезнь Парадиза. Солдаты, наши и бывшие враги, завороженно смотрели, как земля под их ногами оживает.

Кассиан наблюдал за этим с тем же аналитическим выражением, но теперь в его глазах читалось нечто новое — понимание. Он видел не просто силу. Он видел инструмент. Инструмент не только для войны, но и для созидания.

Пока Аэлина, уставшая, но довольная, возвращалась ко мне, Ирида подошла к Кассиану.