Обед подходил к концу, и напряжение за столом, если не испарилось, то приобрело более сытые и миролюбивые очертания. Император Кассиан отложил нож и вилку с той же точностью, с какой, должно быть, подписывал смертные приговоры. Но его взгляд, тяжелый и аналитический, теперь все чаще задерживался на Аэлине.

Я заметила это еще во время трапезы. Он наблюдал за ней не как мужчина на чужого ребенка, а как стратег, изучающий незнакомый феномен. Он следил за тем, как она аккуратно управляется с прибором, как смеется, когда овощи на ее тарелке складываются в рожицу, как задает Каэлену вопрос о звездах. В его глазах не было тепла деда, но была пристальная, почти хищная внимательность кропотливого садовода, заметившего редкий и странный росток.

Когда слуги начали уносить десерт, Кассиан не стал изрекать очередную имперскую максиму. Вместо этого он медленно повернулся к Аэлине.

— Девочка, — произнес он, и его голос, хоть и оставался твердым, потерял привычную ледяную резкость. — Твое имя — Аэлина?

Моя дочь кивнула, широко раскрыв глаза. Она не боялась его, нет. Скорее, смотрела на него как на очередной диковинный экспонат в этой странной империи — большой, громкий и очень серьезный.

— Да, — прошептала она.

— Ты умеешь считать? — спросил он.

— Это чрезвычайно полезный навык, — тут же вставила Ирида, отхлебывая травяной чай с видом верховной жрицы, снизошедшей до смертных. — Особенно когда нужно подсчитать, сколько веков ты провела в обществе невыносимо скучных людей. Цифры получаются пугающе большими.

Кассиан проигнорировал ее, как проигнорировал бы жужжание мухи на бронированном стекле своего лимузина.

— Я остаюсь здесь сегодня, — объявил он, обращаясь ко всем и ни к кому в частности. — Мне требуется… дополнительная информация о текущей ситуации. — Его взгляд снова скользнул по Аэлине. — Мы продолжим беседу завтра.

В воздухе повисло молчание. Каэлен выглядел настороженно. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это было не просто желание пообщаться. Это был интерес.

— Как трогательно, — нарушила тишину Ирида, ставя чашку с беззвучным, но выразительным стуком. — Монумент проявил признаки любопытства. Только, ради всех духов, не пытайся рассказывать ей про имперские налоговые кодексы или уставы о строевой подготовке. У ребенка еще неокрепшая психика.

Кассиан медленно перевел на нее взгляд.

— Мои методы воспитания…

— … являются превосходным способом вырастить идеального солдата или бюрократа, — закончила за него мама. — Но мы тут выращиваем ребенка. Живого. Со своим собственным умом и, что немаловажно, чувством юмора. Если оно, конечно, выживет после лекции о пользе тотального подчинения.

Они смерили друг друга взглядами — он, холодный и непроницаемый, как скала; она, насмешливый и острый, как отравленный стилет.

— Ее безопасность — мой приоритет, — сказал Кассиан, и в его тоне прозвучало нечто, что можно было принять за укол собственного достоинства.

— О, я не сомневаюсь, — Ирида сладко улыбнулась. — Так же, как и ее потенциальная полезность для Империи. Но позволь дать тебе совет, как опытный садовник: если ты хочешь, чтобы цветок раскрылся, его нельзя держать в каменном горшке под строгим учетом полива. Иногда ему нужно просто позволить расти.

Она встала, плавно, как будто ее кости были сотканы из дыма и воли.

— А теперь, бусинка, — обратилась она к Аэлине, — пойдем. Я покажу тебе, как заставить лунный свет танцевать. Это куда интереснее, чем слушать, как два булыжника меряются… э-э-э… твердостью.

И, взяв внучку за руку, она удалилась, оставив за собой шлейф невысказанных, но прекрасно понятных всем комментариев.

Кассиан смотрел ей вслед, и на его лице впервые за вечер я увидела не гнев, а нечто более сложное — раздраженное, заинтригованное уважение.

— Она… — он искал слово.

— Да, — я вздохнула, поднимаясь, чтобы собрать со стола. — Она именно такая. Добро пожаловать в нашу реальность, ваше величество. Где самые большие угрозы и самые неожиданные союзники иногда носят одно и то же лицо.

И, судя по тому, как его взгляд снова потянулся к двери, через которую вышла Аэлина, наша реальность стала для него гораздо, гораздо интереснее. И опаснее.

На следующее утро я обнаружила Императора Кассиана в зимнем саду. Он сидел на скамье с идеально прямой спиной, наблюдая, как Аэлина пытается уговорить орхидею изменить цвет с унылого имперского белого на что-нибудь «веселее».

— Он фиолетовый! — объявила она, и бутон послушно окрасился в сиреневый оттенок.

— Фиолетовый не является утвержденным цветом в имперской палитре, — сухо заметил Кассиан.

— Зато он цвет королевской власти и магии, — раздался голос с галереи. Ирида спускалась по лестнице, одетая в нечто струящееся и явно нарушающее все имперские дресс-коды. — Но вы, конечно, предпочли бы какой-нибудь… грязно-серый. Цвет прагматизма и тоски.

Кассиан даже бровью не повел.

— Прагматизм построил империю.

— А тоска свела в могилу множество душ, — парировала мама, подходя к клумбе. — Смотри, бусинка, вот этот упрямый камень. Он пролежал здесь сто лет и ни разу не улыбнулся.

Аэлина присела рядом, серьезно рассматривая булыжник.

— Он грустный?

— Нет, милая. Он просто забыл, что может быть чем-то другим. — Ирида бросила многозначительный взгляд на Кассиана. — Некоторые вещи нуждаются в напоминании.

Император наблюдал за ними с тем же выражением, ским изучал тактические карты. Внезапно он поднялся и подошел к Аэлине.

— Девочка. Ты можешь показать мне что-нибудь… полезное?

Аэлина нахмурилась, обдумывая вопрос. Затем ее лицо озарилось.

— Я могу попросить ветер принести тебе цветок!

Она протянула руку, и через мгновение легкий ветерок донес до Кассиана алый лепесток розы. Он поймал его своими императорскими пальцами, привыкшими сжимать лишь рукоять меча или скипетр.

— Это… неэффективно, — произнес он после паузы.

— Зато красиво, — сказала Аэлина.

— Зато красиво, — повторила Ирида, и в ее голосе прозвучало удовлетворение. — Видишь, даже ты можешь научиться. Пусть и с трудом.

Кассиан разжал пальцы, и лепесток упал на землю. Но я заметила, как его взгляд на секунду задержался на нем.

— Красота не защищает от врагов, — сказал он.

— А каменная маска на лице не делает тебя сильнее, — мягко ответила Ирида. — Она просто делает тебя одиноким.

Они снова замерли в немом противостоянии — император и ведьма, порядок и хаос, камень и ветер. Аэлина, потеряв к ним интерес, уже шепталась с колибри, уговаривая ее спеть для «серьезного дяди».

— Папа говорит, ты очень важный, — обратилась она вдруг к Кассиану. — Значит ли это, что ты можешь приказать солнцу встать раньше? Я не люблю рано вставать.

Папа? У меня слюна в горле застряла. Я закашлялась. Она Каоэла называет папой? Откуда она узнала. Вот болотная кикимора, давно нужно поговорить с дочерью.

Уголки губ Кассиана дрогнули. Всего на миллиметр. Вот, даже он в курсе…

— Нет. Даже я не могу этого сделать.

— Жаль, — вздохнула Аэлина. — А то бы я попросила тебя.

Ирида рассмеялась — серебристым, колокольчиковым смехом, который, казалось, заставил вибрировать даже воздух. Император перевел на нее странный взгляд. Уж не понравилась ли ему моя мамочка? Вот было бы интересно понаблюдать за этим действом.

— Наконец-то нашелся человек, которого не впечатляют твои титулы. Добро пожаловать в мир настоящей власти, ваше величество. Гораздо сложнее приказать ребенку, чем армии.

Кассиан посмотрел на Аэлину, затем на Ириду, и на его лице появилось новое выражение — не гнев, не раздражение, а нечто вроде усталого понимания.

— Кажется, — произнес он, обращаясь ко мне, — ваш… сад… требует большего внимания, чем я предполагал.

— О, это не сад, — улыбнулась я. — Это джунгли. И если вы хотите в них выжить, вам придется научиться понимать их язык.