Алиенора осталась одна. Она стояла, дрожа, низ тела и руки держал ледяной панцирь. Посмотрела на Дэриана, который теперь повернулся к ней, заслонив собой Лию.

— Ты… ты не посмеешь, — прошептала она, но в её голосе уже не было уверенности, только безумный, последний вызов. — Я убью вас всех, ненавистные драконы! Я убила часть своей сестры, родной сестры. А вас я сгною!

— Ты просто тень, — холодно сказал Дэриан. — И пора этой тени исчезнуть.

Он не стал её убивать. Сделал хуже. Дэриан посмотрел на неё тем же взглядом, что и на разлом в пещере — как на ошибку, подлежащую исправлению.

— Элрик пытался скрыть вас магией, — произнес Дэриан, и его голос зазвучал официально, как при оглашении приговора. — Но каждое заклинание оставляет след. Каждое искажение реальности отзывается в магических линиях, которые теперь… здоровы. И чутки. Стража!

Двери распахнулись, и внутрь ворвались стражники, настоящие, с оружием. Они выглядели ошеломленными, будто только что вырвались из странного сна.

— Королева Алиенора и то, что осталось от мага Элрика, — сказал Дэриан, не отводя взгляда от мачехи, — обвиняются в попытке покушения на королеву-консорт и будущего наследника престола. Увести. В ледяную башню. Без свиты. Без связи с внешним миром до её казни.

В его голосе не было злорадства. Была только усталая тяжесть долга. Дэриан не мстил. Он устранял угрозу. Навсегда.

Алиенора не сопротивлялась, когда стража взяла её под руки. Она лишь смотрела на Дэриана, и в её глазах наконец погас последний огонек безумия, сменившись пустотой, ещё более страшной.

Когда их увели, а тело ошеломленного Элрика вынесли, в купальне воцарилась тишина, на этот раз настоящая. Дэриан обернулся к Лии. Вся уверенность с его осанки ушла, осталась только дрожь в руках, когда он шагнул в воду, не снимая одежды, и притянул её к себе, мокрую и дрожащую.

— Я почувствовал… сквозь сон… искажение, — прошептал он ей в мокрые волосы. — В нашей гармонии. Я… я чуть не опоздал.

— Но не опоздал же, Дэриан, — выдохнула Лия, вжимаясь в него, чувствуя бешеный стук его сердца. — Ты здесь. Со мной. С нами.

Он держал её, пока их совместная дрожь не утихла, пока его собственная ярость не остыла, сменившись навалившейся усталостью. Последняя тень прошлого была поймана. Проклятие, нависшее над ними, рассеялось, не выдержав встречи с силой, которая была сильнее ненависти — с силой защиты, любви и их хрупкого будущего.

Дэриан вынес свою конфетку из воды, укутал в теплый халат и унес прочь от этого места, где вода пахла теперь не только лавандой, но и горьким пеплом прошлого. Впереди у них была тихая ночь. И утро, в котором не будет больше отравленных шепотов из глубины замка. Только тишина. Их тишина. И тихий стук двух сердец. Нет, уже трех сердец.

Лия стояла у окна в своих покоях, глядя, как над восточными башнями встает солнце, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого. Её платье, простое и удобное, с широкими складками, скрывающими округлившийся живот, лежало на кресле. Без корсетов, без многослойных юбок — она настояла. "Если я буду задыхаться в этом всем, то упаду в обморок прямо на троне, и это будет не самый лучшее прощание с твоим отцом", — заявила она в ответ на возражения портних. Дэриан, к её удивлению, поддержал.

— Пусть будет так, как хочет королева, — сказал он тогда, и в его глазах мелькнуло теплое и нежное чувство. — Ты и так достаточно натерпелась от этих дурацких одеяний и правил этикета.

Король Орлан, старый, уставший от трона и интриг, призвал их троих — Дэриана, Лию и Ксева — в свои личные покои. Не для совета, не для наставлений. Для прощания.

Он сидел в кресле у камина, но не грелся — в комнате было тепло. Просто смотрел на огонь, и в его глазах отражались не только языки пламени, но и вся прожитая жизнь.

— Я слишком долго правил, — сказал он, не оборачиваясь. — Слишком долго пытался удержать то, что должно течь, как вода. Слишком долго боялся перемен. А они пришли сами. И знаете что? — он наконец повернулся к ним. — Это оказалось не страшно.

Он поднялся. Дэриан шагнул к нему, но старый король остановил его жестом.

— Не надо, сын. Я не умираю. Я просто… ухожу. Туда, где дракону всегда было лучше всего. В горы. В небо.

Он посмотрел на Лию, и его взгляд, обычно суровый и отстраненный, вдруг потеплел.

— Ты, девочка из другого мира, принесла сюда то, чего нам всем не хватало. Жизнь. Настоящую, живую, с ее слезами и смехом. Береги её, — он кивнул на живот Лии. — И себя.

Потом перевёл взгляд на Ксева. Долго, внимательно смотрел на седые волосы, на изменившееся, повзрослевшее лицо.

— А ты… ты стал тем, кем я и мечтать не мог. Не шутом, не запасным. Тем, кто видит суть. Горжусь тобой, сын. Хоть и поздно говорю.

Ксев, впервые на памяти Лии, не нашелся, что ответить. Только кивнул, сжав челюсти, чтобы не выдать дрожи.

А потом король вышел на балкон. Тот самый, с которого когда-то провозглашали указы и приветствовали послов. Он скинул тяжелый плащ, оставшись в простой одежде, и шагнул к краю.

— Не провожайте, — бросил он через плечо. — Это не прощание. Я всегда буду там, — он указал на небо. — Просто в другом обличье.

И он прыгнул.

Но не разбился. В воздухе его тело изменилось, вытянулось, покрылось чешуей. Черной, как ночное небо перед грозой, с серебряными прожилками старых шрамов. Огромный дракон, величественный и древний, расправил крылья и взмыл вверх, делая круг над замком.

Он пролетел так низко над башнями, что Лия почувствовала ветер от его крыльев, услышала низкий, вибрирующий гул, похожий на прощальную песню. А потом дракон набрал высоту и устремился на север, к далеким горам, где, по легендам, селились самые старые, самые мудрые из их рода.

Они смотрели ему вслед, пока черная точка не исчезла в облаках.

— Ну вот, папа улетел, — тихо сказал Ксев, и в его голосе слышалось что-то новое. — Мы осиротели. Но, кажется, по-хорошему.

Дэриан ничего не сказал. Только взял Лию за руку и крепко сжал.

***

Год пролетел как один долгий, наполненный событиями день, в котором уместилось всё: первые шаги королевства по новым законам, первые споры в совете, которые теперь заканчивались не холодной войной, а горячим примирением в покоях, первые урожаи на обновлённых землях, первые фестивали, на которых Лия пела уже не для двоих, а для тысяч.

И, конечно, Аэлин.

Маленькая принцесса появилась на свет в разгар весны, когда яблони в королевском саду стояли в бело-розовом цвету, а воздух был таким густым и сладким, что его хотелось пить ложкой. Роды были долгими и трудными, Дэриан, кажется, поседел ещё на пару прядей, которые Лия потом нежно высмеивала, но в итоге всё закончилось хорошо. Очень хорошо.

Аэлин оказалась крепышкой с первой секунды. Темный пушок на головке, который вскоре сменился светлыми, как у отца, завитками, и глаза — не серые, не голубые, а такие, что меняли цвет в зависимости от света: то холодные, как у Дэриана, то вдруг теплые, с искорками, как у Ксева в прежние времена. Лия подозревала, что эта маленькая девочка будет той ещё штучкой.

Но главное чудо открылось на третьем месяце.

Лия сидела в кресле у камина, кормила Аэлин, напевая какую-то старую колыбельную из своего мира. Дэриан разбирал бумаги за столом, время от времени поднимая глаза, чтобы проверить, всё ли в порядке. В комнате было тихо, уютно, пахло молоком и сушеной лавандой.

И вдруг Аэлин оторвалась от груди, посмотрела на мать своими странными, мерцающими глазами и… засмеялась.

Не просто младенческим гуканьем, а настоящим, заливистым смехом. И вместе с этим смехом из ниоткуда вырвались искорки — серебристые, легкие, они закружились в воздухе, как снежинки в солнечном луче, и мягко осели на плечи Лии, на стол Дэриана, на страницы отчетов.