Дэриан замер с пером в руке. Лия замерла тоже, боясь дышать.

— Ты это видел? — прошептала она.

— Да, — выдохнул Дэриан. Он медленно поднялся, подошел, опустился на колени перед креслом, глядя на дочь с таким выражением, будто перед ним сидело само чудо. — Она… она унаследовала твою магию. Эмоции. Смех.

— И твою, — добавила Лия, указывая на искорки. — Серебро. Оно же от тебя.

Аэлин, довольная произведенным эффектом, снова засмеялась, и комнату опять наполнили искры. Одна из них попала Дэриану прямо в нос, заставив его чихнуть. От неожиданности он рассмеялся от души.

И в этот момент Лия поняла: всё будет хорошо. Не идеально, не гладко, но хорошо. Потому что этот смех, эти искры, эта маленькая семья — они были тем, ради чего стоило пройти через все испытания.

***

Письма от Ксева приходили нерегулярно, но каждый раз их появление становилось маленьким праздником. Они пахли дорогой, дымом костров и чем-то неуловимо западным — то ли морем, то ли луговыми травами.

Первое письмо пришло через три месяца после его отъезда. Короткое, сбивчивое, но в каждой строчке чувствовалась та новая, спокойная ясность, которая теперь была его характерной чертой.

«Дорогие мои катастрофические родственники!

Я жив, здоров и, кажется, наконец-то нашел занятие по душе. Помните тех ведьм на Западе, с которыми я должен был разобраться? Так вот, мы не разобрались. Мы… договорились. Оказалось, что их ковен — не сборище злобных старух, а последние хранители старых знаний о магии земли. Просто знания эти были слишком опасны, чтобы делиться ими со всеми подряд. Теперь я их главный собеседник и, кажется, главный инквизитор по особым поручениям. Звучит пафосно, но на деле я просто езжу по западным землям, разбираюсь в магических спорах и пытаюсь понять, как работает мое новое зрение.

Прилагаю для Аэлин первый сувенир — амулет из ведьминого серебра. Он не магический, просто красивый. Пусть висит над колыбелькой, отпугивает плохие сны. Говорят, ведьмы вешают такие для новорожденных. Я подумал, нашей малышке пригодится.

Обнимаю. Ксев.

P.S. Если она будет слишком громко смеяться и от этого разлетаются искры — не пугайтесь. Это нормально».

Амулет оказался тонкой, искусно выкованной пластинкой с изображением спящего дракончика, свёрнутого клубочком. Лия повесила его над кроваткой, и Аэлин, заметив новую блестяшку, уставилась на неё с таким серьёзным видом, будто решала судьбу королевства.

Второе письмо пришло ещё через пару месяцев.

«Лия, Дэриан!

Я сейчас в таком месте, где горы пахнут медом, а реки текут… разноцветные. Серьезно. Одна река голубая, как небо, другая — зеленая, как молодая трава. Местные говорят, это из-за особых водорослей. Я подозреваю, что дело в магии, которая здесь до сих пор бурлит, как молодое вино. Но спорить не буду — красиво.

Мое новое зрение… оно странное. Иногда я смотрю на человека и вижу не его лицо, а его правду. Это пугает людей. Приходится учиться не смотреть слишком пристально. Зато когда смотришь на закат или на горы — видишь их такими, какие они есть на самом деле. Без прикрас, без иллюзий. И это… это прекрасно.

Посылаю Аэлин камешек со дна голубой реки. Он гладкий, как шелк, и если приложить к уху, слышен шум воды. Пусть знает, что мир большой и в нем есть много чудес.

Скучаю. Ксев».

Камешек и правда оказался необычным — темно-синий, с серебристыми прожилками, он переливался на свету, как драгоценность. Аэлин, когда чуть подросла и научилась хватать, тут же попыталась засунуть его в рот, и Лии пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы спасти сувенир.

Третье письмо пришло под зиму.

«Ну что, герои-родители?

Как там моя племянница? Растет? Уже, наверное, вовсю командует вами обоими. Представляю эту картину: Дэриан с вечным лицом айсберга выполняет приказы существа, которое еще и говорить не умеет, а Лия хохочет и записывает все в дневник. Если у вас нет дневника — заведите. Это будет лучшая книга.

Я задержался на Западе дольше, чем планировал. Тут открылось кое-что интересное: старые рудники, где добывали не металл, а… ну, назовем это "застывшими снами". Кристаллы, в которых сохранились эманации древних. Представляете? Я могу приложить такой кристалл к виску и увидеть, что чувствовал человек тысячу лет назад. Это не всегда приятно, но безумно интересно. Изучаю. Пишу трактат. Кто бы мог подумать, что из меня выйдет ученый?

Для Аэлин — кристалл с самым красивым сном, который я нашел. Он безопасен, просто светится в темноте. Пусть заменяет ночник.

Целую. Ксев».

Кристалл и правда светился мягким, теплым светом, в котором танцевали золотистые тени. Аэлин могла смотреть на него часами, и Лия подозревала, что девочка видит там что-то, недоступное взрослым.

Четвертое письмо пришло весной, когда Аэлин уже сидела и вовсю пыталась ползать.

«Дорогие мои!

Я, кажется, нашел покой. Когда перестаешь искать себя и просто… живешь. Моя магия Понимания теперь не пугает, а помогает. Я могу видеть, где в людях зло, а где нет. Не всегда, конечно. Но иногда.

Скоро буду в ваших краях. Не насовсем, а так, проведать. Хочу увидеть, как растет это чудо, и убедиться, что вы без меня окончательно не одичали в своем королевском величии.

Для Аэлин — свистулька. Простая, глиняная. Но если дунуть в неё с правильным настроением, она играет ту мелодию, что у тебя в сердце. Пусть учится понимать себя.

Ждите. Ваш Ксев».

Свистулька оказалась самой обычной на вид — невзрачный серый комочек глины. Но когда Лия, улыбнувшись, дунула в неё, та заиграла колыбельную, которую она напевала дочери. Дэриан, попробовав, извлек из неё суровый марш. А Аэлин, когда ей дали, просто дунула, и свистулька рассмеялась — точно так же, как смеялась сама девочка, рассыпая вокруг серебристые искры.

Лия сидела на полу в детской, разглядывая разложенные перед ней сокровища — амулет, камешек, кристалл, свистульку. Аэлин возилась рядом, пытаясь ухватить сразу всё, и её смех то и дело взрывался искрами.

Дэриан зашел с бумагами в руках, замер на пороге, глядя на эту картину. И в его глазах, обычно строгих и сосредоточенных, появилось то самое выражение, которое Лия ловила всё чаще — удивление перед собственным счастьем.

— Он скоро приедет, — сказала она, помахав письмом.

— Знаю, — кивнул Дэриан. — Приготовлю ему комнату. Не ту, где он жил раньше. Другую. С видом на сад. Пусть знает, что здесь его ждут.

Аэлин, услышав голос отца, повернулась к нему и требовательно протянула ручки. Дэриан вздохнул, отложил бумаги и подошел, подхватывая дочь на руки. Она тут же вцепилась ему в нос, довольно засмеявшись, и комната наполнилась серебристыми искрами, которые теперь уже не пугали, а радовали.

— Ты понимаешь, что она будет крутить нами обоими да ещё и как захочет? — усмехнулась Лия.

— Уже крутит, любимая, — ответил Дэриан, осторожно освобождая нос от цепких пальчиков. — И знаешь… я не против. Вы мои девочки!

За окном цвели яблони, пахло весной, и где-то далеко, на Западных границах, принц-дракон в дорожном плаще собирался в путь, чтобы снова стать частью их маленького, странного, но такого родного мира.

Письма с Запада будут приходить и дальше. Сувениры — копиться. Аэлин — расти, смеяться и рассыпать искры. А они — ждать, скучать и радоваться каждому новому слову, написанному знакомым, чуть небрежным почерком.

Потому что семья — это не только те, кто рядом каждый день. Это ещё и те, кто уехал, но всегда возвращается. И чье место за столом никогда не будет пустовать. Даже когда это место — где-то далеко, у разноцветных рек и гор, пахнущих медом.