— Перестань, Алиенора, — сказал король. Он не кричал. Но в этих двух словах было столько усталой, бездонной горечи, что даже её бесстрастное лицо дрогнуло. — Игра окончена. Они всё знают.

Король указал рукой на стол с доказательствами. Королева подошла, её взгляд скользнул по флакону, пергаментам. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Лишь в глубине ледяных глаз что-шевельнулось — не страх, а скорее…раздражение.

— Знают, — повторила она без интонации. — И что с того? Ты будешь судить меня? Королеву? На основании… — она презрительно ткнула пальцем в сторону дневника, — …бредней полоумной служанки и поддельных писем, которые мог подбросить кто угодно? Или, может, твои любимые сыновья, наконец-то объединившиеся против общей угрозы, рассказали тебе сказку?

— Эрвин сознался, — тихо, но четко сказал Дэриан. — Под магической печатью. Он назвал тебя. Описал твои приказы. И рассказал о яде, что ты все эти годы подливала в кубок отца.

На этот раз удар достиг цели. Лед в глазах Алиеноры треснул, открыв на мгновение бурлящую черноту настоящей, дикой ярости. Но это лишь на мгновение.

— Предатель, — выдохнула она, но это не было обращено к Эрвину. Это был факт о человеческой природе вообще. — Глупец.

Она выпрямилась, и её осанка вновь обрела королевское достоинство. Алиенора смотрела на короля не как на судью, а как на проигравшего соперника.

— И что теперь, Орлан? Арест на потеху толпе? Публичный суд на ведьмой? Чтобы весь мир узнал, как железный король двадцать лет спал с отравительницей и даже не заметил, как слабеет? Как его род раздирают интриги и кровосмешение? — Её взгляд ядовито скользнул по Лии. — Ты думаешь, это победа? Уничтожив меня, ты не спасешь свой дом. Ты лишь ускоришь его конец. Эта девица с чужой кровью, эта проблема с двумя метками… она принесет только хаос. Твой род обречен. Он сгниет изнутри, как сгнил ты от моего яда. И она… — Алиенора указала на Лию леденящим взглядом, — …умрет первой. Запомни мои слова.

Тишина повисла тяжелая, как саван. Король смотрел на неё, и в его глазах не осталось ничего — ни любви, ни ненависти, только пустота, прожженная многолетней ложью.

— Стража, — произнёс он, не повышая голоса.

Дверь открылась, вошли четверо стражников в полном доспехе — не дворцовая гвардия, а личные люди Дэриана.

— Отведите королеву Алиенору в Башню Полной Луны, — приказал король. — Одна комната. Ни слуг, ни посетителей. До моего личного решения.

Королева даже не взглянула на стражников. Она позволила им встать по бокам, её голова была высоко поднята. Перед тем как выйти, она обернулась в дверях. Ее ледяной взгляд в последний раз скользнул по всем собравшимся.

— Вы победили сегодняшнюю битву. Но проиграете войну. Ваш род — это агония. Наслаждайтесь ею, пока можете.

И её увели. Её шаги затихли в коридоре, но её последние ядовитые слова висели в воздухе кабинета.

Король Орлан опустился в кресло, будто все кости в его теле вдруг лишились твёрдости. Он смотрел в пустоту.

— Всё… всё было ложью? Все эти годы? — спросил он не их, а сам себя, тихо, с потрясающим недоумением ребннка, впервые столкнувшегося с настоящей жестокостью мира.

Дэриан и Ксев стояли молча. Лия чувствовала, что любое слово сейчас будет лишним, грубым. Они выиграли. Раскрыли заговор, обезвредили угрозу. Но вкус этой победы был горьким, как пепел, и холодным, как взгляд той, что только что покинула зал.

Победителей не было. Были только выжившие. И страшная, трещиной прошедшая по самому основанию их мира, правда. Трон они спасли. Но король, сидевший на нём, был разбит. И тень, которую они изгнали, оставила после себя не пустоту, а зияющую, ядовитую рану, которая, как они все теперь понимали, могла никогда не зажить.

Королевские покои, обычно дышащие мощью и холодным величием, теперь напоминали опочивальню в доме скорби. Воздух был таким тяжелым от запаха лекарственных трав, тлеющих углей в камине и успокаивающих настоек.

Король Орлан лежал в огромной кровати, и казалось, что это не ложе, а годы предательства и яда придавили его так, что даже могучий профиль проступил через истончившуюся кожу. Глаза были закрыты, но веки подрагивали, следя за какими-то внутренними тенями. Он не спал. А существовал в странном, мучительном пограничье — между болью тела и сокрушительной тяжестью души, узнавшей, что все, во что верил, было миражом, отравленным у самых истоков.

Дэриан стоял у камина, плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Казалось, что молодой дракон вот-вот сейчас сорвется в истинную форму и разорвет все, что его выводит из себя. Он не смотрел на отца — невыносимо было видеть как сильный король сломлен. Вместо этого его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к Лие, как единственному якорю в этом мире, который удерживал его от необдуманных поступков.

Она сидела на низком табурете у кровати, подобрав под себя ноги. На ней не было дворцовых одежд, только простой шерстяной плащ поверх ночной рубашки. В руках Лия сжимала край одеяла, не знала, что делать, куда деть эту беспомощность, эту тихую злость за сломанного человека, которого едва знала, но чья боль теперь была частью ее нового мира.

Лекари разводили руками. Яд был коварен. Его хронически и тайно вводили в еду, напитки и даже втирали в тело короля. Если физически его можно было поддержать, очистить со временем. То что сделать с душой? Чем лечить ее, отравленную двадцать лет наглой, неприкрытой ложью?

И тогда, сама не зная почему, Лия запела. То, что у нее получалось лучше всего и в этом мире, и в том, который она постепенно забывала.

Ее песня звучала никак триумфальный гимн победителей. Никак магическая руна силы, которую она изучала. Лия начала тихо, почти шёпотом, старую, до боли знакомую колыбельную из своего детства. Ту, что пела её мама, когда Лия не могла уснуть после страшного фильма или школьной ссоры. Простую мелодию, где не было ни королей, ни драконов, ни ядов — только тихий перезвон дождя по крыше, шелест листьев за окном и обещание, что завтра будет новый день, и все будет хорошо.

Сначала её голос был неуверенным, робким, будто пробивался сквозь толщу чужого горя. Но постепенно, по мере того как слова и мелодия обволакивали тишину комнаты, он набирал силу. Не громкость — а глубину. В нем была ностальгия по потерянному миру, грусть по невинности, которую невозможно вернуть, и странная, щемящая нежность ко всему хрупкому и беззащитному.

Лия не пыталась что-то сотворить магией, которая была заключена в ней. Она просто… отдавала. Отдавала то немногое тепло, что еще оставалось у нее после всех битв и интриг. Отдавала память о материнской любви, которая когда-то была ее защитой от всех бед. Отдавала тихий протест против всей этой жестокости, обернутый в колыбельную.

И магия откликнулась. Не яркими всполохами, не физическим воздействием. Она просочилась в воздух, как теплый туман после лютого мороза. Её нельзя было увидеть, но можно было почувствовать — легкое давление в груди смягчилось, леденящая тьма в углах комнаты отступала. Сама атмосфера в покоях изменилась. Гнетущая тяжесть не исчезла, но как будто потихоньку уходила от них, уступив место тихой, горькой, но понятной печали.

Лия пела, глядя в пространство перед собой, её пальцы разжали край одеяла, легли поверх руки короля — холодной, иссеченной прожилками вен. Она пела о простых вещах: о первом снеге, о запахе хлеба из печи, о свете в окне, ждущем путника.

И постепенно, невероятным образом, дрожь в веках короля утихла. Напряженные складки на его лбу разгладились. Его дыхание, до этого прерывистое и поверхностное, стало глубже, ровнее. Он не проснулся. Орлан… отпустил. Отпустил хоть на время тот каменный груз отчаяния, что сдавливал его грудь. Под тихую, чужеродную мелодию в исполнении девушки из другого мира, он погрузился в первый по-настоящему спокойный, без кошмаров и ядовитых видений, сон за долгие-долгие годы.