Пену сняла сразу — бульон начал светлеть, наливаться янтарным. Пахло. Ох, как пахло! Запах вытеснил гниль моечной, заставил Ниссу зажмуриться, а Уголька — замурлыкать за пазухой. Пахло домом. Тем, которого у меня никогда не было.

— Вы пробовали уху раньше? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Тысячу раз. Мои повара готовят лучше.

— Тогда зачем я?

— Чтобы понять, есть ли у тебя дар. Или это была аллергия.

— А если есть?

— Тогда заберу из моечной. Будешь учиться на повара.

— А если нет?

— Останешься здесь. До смерти. Или пока я не решу, что ты опасна.

Уголёк тихо выругался.

Через полчаса рыба сварилась. Я выловила овощи и хребет, процедила бульон сквозь чистую ткань — единственный свой платок. Добавила филе, нарезанное крупными кусками, варила ещё пять минут — ровно, чтобы рыба стала белой, нежной, но не развалилась. Бросила лаврушку, перец, соль. И масло — кусок в горячий бульон, пошли золотые разводы жира.

Уха засияла. Прозрачная, янтарная, с яркими кусками лосося, с кружочками сладкой моркови. Я разлила по двум мискам — одну декану, вторую себе (на пробу, хотя надеялась, он не съест всё).

Декан взял ложку. Поднёс к губам. Я заметила, какие у него руки — длинные пальцы, чистая кожа, и на безымянном нет кольца. Зачем мне это? Не знаю. Заметил просто.

Он попробовал. Закрыл глаза. На секунду его жёсткое лицо расслабилось — разгладились складки между бровями, чуть дрогнули губы. И я вдруг поняла, что этот мужчина, декан, самый главный в Академии, сейчас поймал то редкое удовольствие, которое ему редко достаётся.

Он проглотил. Открыл глаза.

— Неплохо, — сказал он. — Для объедка.

— Спасибо, я растрогана.

— Я не закончил. — Он отставил миску. — В этой ухе нет магии. Совсем. Ты умеешь готовить чисто, но это не то. Мне нужен был твой дар. Ты его не показала.

— Вы сказали не колдовать.

— Я сказал не использовать магию. Но настоящий дар проявляется сам, даже если ты не хочешь. У тебя его нет. Ты просто хороший повар. Из объедков.

Он встал. Я смотрела, как он поднимается — широкие плечи, прямая спина, ни капли сутулости. Красивый, недосягаемый, с этими холодными глазами. И справедливый, как ни странно. Он не наказал меня за то, чего не понял. Он просто констатировал факт.

— Завтра придёт повариха с новым котлом, — сказал декан. — Твоё клеймо остаётся. Прощай, Айза.

— Прощайте, — тихо сказала я.

Он ушёл. Не доел уху. Сапоги стучали по камню — уверенно, ритмично, удаляясь.

Я осталась с остывающей миской и с котом, который высунулся из-за пазухи.

— Он дурак, — сказал Уголёк. — Ты волшебница. А он просто дракон, который не умеет признавать ошибки. Упрямый, красивый, с этой широкой спиной — но тупой, как пробка. Давай дожуём, пока не остыло.

— Уверен?

— Уверен. И потом, у нас есть бизнес. Кто он, и кто мы? Мы — «Уголёк Лимитед Корпорейшн». А он — надменный привереда. Плюнь.

Я плюнула в костёр. Костер зашипел и погас.

— Лучше не надо, — вздохнул кот.

Я взяла ложку. Уха была тёплой, жирной, идеальной. Я закрыла глаза и на секунду представила: а что, если бы он остался? Если бы сел напротив и доел вместе со мной? Если бы его тёплые пальцы снова взяли меня за запястье, но не для проверки клейма, а… для чего-то другого?

Глупости. Я объедок. А он — декан.

Но его широкая спина ещё мелькнёт в моей жизни. Я чувствую.

Глава 6. Тайная похлёбка

После ухода декана я просидела в моечной, наверное, вечность.

Уголёк спал у меня на коленях — чёрный, тугой клубок, только медальон на шее тихо пульсировал фиолетовым. В такт дыханию. В такт моему сердцу, которое всё никак не успокаивалось.

В голове крутилось одно: «Ты просто хороший повар. Из объедков».

Хороший повар. Из объедков.

Я посмотрела на свои руки — грязные, в мозолях, с вечно въевшейся жирной каймой под ногтями. Эти руки кормили меня, кота и будут кормить половину общаги. Эти руки чистили котлы, которые никто больше не брался чистить, кроме объедков. И этими же руками я только что накормила самого страшного человека в Академии.

Он назвал мою уху «неплохой».

Для объедка.

— Вставай, — сказала я громко, чтобы перебить эту пластинку в голове. Потрясла кота за загривок. — Уголёк, вставай. Надо работать.

— Чего? — он приоткрыл один глаз. Жёлтый, с вертикальной щёлочкой. — Ты чего, Айза? Декан ушёл. Повариха ушла. Ночь на дворе. Спать надо. А ты «работать». Ненормальная.

— Надо варить суп, — я встала, кот сполз с колен и обиженно приземлился на ящик. — Для нас. И для бизнеса. Мы не накопили ещё на взятку старшему повару.

— Ах да, бизнес. — Уголёк сел, потёр морду лапой. — «Уголёк Лимитед Корпорейшн» не дремлет. Давай, колдуй. Только тихо. И чтобы без свидетелей.

Я выскользнула в общагу — общую комнату для объедков. Три тюфяка на полу, запах пота и капусты. Нисса спала, свернувшись калачиком, остальные тоже. Я на цыпочках собрала остатки: картофельные очистки (их сегодня было много), морковные хвосты, луковую шелуху, обрезки рыбных хвостов — то, что повариха велела выбросить. Всё завернула в грязную тряпицу и вернулась в моечную.

Уголёк уже разворошил угли в очаге.

— Давай, — сказал он. — Сделай магию. Но аккуратно. А то декан, может, не ушёл далеко. У драконов нюх, сам знаешь.

— Не каркай, — буркнула я.

Набрала в бочку воды — холодной, мутноватой, из общего источника. Поставила на огонь. Вода даже не грелась. Медленно, слишком медленно.

Я закрыла глаза.

Фугу. Вспомнила ту рыбу, которую никогда не ела, но чувствовала кожей. Яркое, опасное, почти запретное. Сжала пальцы на краю бочки. И чихнула.

Раз — вода вспенилась. Два — закипела. Три — из глубины поднялись фиолетовые искры и лопнули в воздухе, оставляя аромат озона и мокрой травы.

— Красиво, — шепнул Уголёк.

Я бросила в кипяток очистки. Картофельные шкурки завернулись, будто живые, отдавая воде молочную белизну. Морковные хвосты окрасили бульон в тёплый оранжевый. Луковая шелуха добавила янтаря и терпкой сладости. Рыбные обрезки — ну, эти зашипели, распустили жирные круги, и запах пошёл… нормальный. Почти домашний.

— Мешай, — скомандовал кот, устроившись на ящике как ректор на троне.

Я мешала. Поварёшка ходила по кругу, поднимая со дна клочья будущего супа. Жидкость темнела, становилась гуще. Я добавила соль — горсть, на глаз. Перец — щепотку, тоже на глаз. И каплю той самой фиолетовой магии, только самую маленькую — чтобы вкус стал глубже.

Бульон вспыхнул изнутри, пошёл волнами. На поверхности выступили пузырьки, не обычные, а мерцающие. Я помешала снова — и свечение ушло, оставив после себя аромат, от которого у меня самой потекли слюнки.

— Слушай, — сказал Уголёк через пару минут. — А что, если декан вернётся?

— Зачем он вернётся? — я не отрывалась от котла.

— Мало ли. Забыл что-нибудь. Или решил проверить, не колдуешь ли ты тайно. Он же декан. Они все такие — суют нос, куда не просят.

— Не каркай, я сказала.

— Я не каркаю. Я — кот. Я мяукаю. Но предупреждаю: если он увидит этот суп, он поймёт, что ты варишь из отходов. И тогда нам крышка.

— Не крышка, а труба, — поправила я, но суп помешивать не перестала.

Через полчаса варево было готово.

Я налила себе полную миску — деревянную, обожжённую по краям. Поднесла к губам. Горячо. Слишком горячо. Подула. Сделала маленький глоток.

По телу разлилось тепло. Не просто физическое — какое-то глубокое, утробное. Бульон был наваристым, с нотками сладкой моркови и горьковатой луковой шелухи. Рыбные обрезки размякли, превратились в нежные, почти мясные волокна. Картофельные очистки отдали всю крахмалистую суть, и суп стал чуть густым — таким, какой бывает только у хорошей хозяйки.

— Пальчики оближешь, — сказал Уголёк, принюхиваясь. Фиолетовый медальон на его шее мигнул раз, другой. — Теперь моя очередь. Наливай, предприниматель.