Первый ряд культистов отшатнулся. Уголёк чихнул — не на полную, так, для острастки — и чёрные искры разлетелись в стороны, поджигая траву.

Я начала готовить.

В голове крутился рецепт, которого я никогда не видела. Фиолетовая магия пульсировала в моих венах, шептала: «Смешай перец, уксус, мёд и свою кровь. Добавь гнева. Много гнева. За каждую слезу, пролитую на помойке. За каждую ночь, когда ты засыпала голодной. За каждый удар, который ты вытерпела. И щепотку надежды — ту, что зажглась, когда ты взяла на руки чёрного котёнка».

Руки двигались сами. Я сыпала, лила, мешала. Тесто в миске пузырилось и росло, меняло цвет с белого на фиолетовый, с фиолетового на чёрный, с чёрного на золотой.

Магия выплёскивалась из меня такой сильной, что волосы встали дыбом. Я чувствовала, как ребёнок внутри отдаёт мне свою силу — маленькую, но чистую, не замутнённую годами боли. Он ещё не родился, а уже помогал матери.

— Пудинг, — прошептала я, глядя, как масса в котле застывает и дрожит. — Взрывной пудинг.

Я зачерпнула его половником и швырнула в толпу культа.

Пудинг разлетелся на сотню капель. Каждая капля взрывалась яркой фиолетовой вспышкой, отбрасывая врагов в разные стороны. Те летели, как кегли, падали в грязь и не вставали — не мёртвые, но оглушённые, выбитые из боя.

— Что это было? — крикнул Альтаир, отбиваясь от троих сразу.

— Пудинг! — ответила я. — Ещё будешь?

— Давай!

Я швырнула вторую порцию. Культ поредел. Третью — культисты начали разбегаться. Четвёртую — поле опустело настолько, что осталось только двое. Главарь Аргос и его последний телохранитель.

— Ты заплатишь за это! — заорал Аргос, поднимая чёрный шар над головой. Тьма начала затягивать поле, гася свет, высасывая тепло. Студенты падали на колени, преподаватели хватались за головы. Магия Кассандры, даже после её смерти, была страшной.

— Айза, уходи! — Альтаир бросился к нему, рубя мечом направо и налево.

Я видела, как чёрная молния коснулась его плеча, оставляя кровавый ожог. Видела, как он споткнулся, упал на одно колено, но встал. Видела, как телохранитель ударил его в бок, и драконья кровь брызнула на траву.

— НЕТ! — закричала я.

Альтаир не слушал. Он сделал последний выпад — длинный, отчаянный, на пределе драконьих сил — и вонзил меч прямо в сердце Аргоса.

Главарь замер. Чёрный шар погас, рассыпался искрами. Тьма отступила.

— Ты… убил… — прохрипел Аргос, харкая чёрной кровью. Его глаза — белые, без зрачков — уставились на Альтаира, потом на меня, потом на мой живот. — Но я прокляну… ваше семя… перед смертью…

Альтаир попытался выдернуть меч, но не успел. Аргос схватился за лезвие обеими руками, порезал ладони до костей и выкрикнул:

— Ребёнок родится мёртвым, если вы не принесёте в жертву самое вкусное существо в этом мире! Таков закон! Таков завет! Самое вкусное — в жертву!

Он рухнул на колени и рассыпался в чёрный пепел.

Альтаир пошатнулся, но устоял. Я подбежала к нему, прижала ладони к ране.

— Живой?

— Живой, — он посмотрел на меня. — Ребёнок…

— Я слышала проклятие.

Мы обернулись. Подошли студенты, преподаватели, Карамелька, дрожащая всем телом. И Уголёк.

Кот сидел на земле, перепачканный в пудинге и саже, и смотрел в одну точку.

— Самое вкусное существо, — повторил он. — Это… это я.

— Что? — не поняла я.

— Котов считают деликатесом. Особенно говорящих. Особенно с магией. — Уголёк поднял на меня жёлтые глаза. — В древних ритуалах кошачье мясо шло вместо жертвенного агнца. Мы — самые вкусные. Самые ценные. Самые редкие. Я — самое вкусное, что есть в этой академии. Я должен умереть. Чтобы спасти твоего ребёнка.

— Никто не будет умирать! — закричала я. — Я не позволю!

— Айза, это проклятие чёрной магии. Оно не шутит. Если не принести жертву…

— Тогда мы найдём другую жертву! — Альтаир сжал кулаки. — Любое другое существо.

— Нет, — Уголёк покачал головой. — В проклятии сказано: самое вкусное. Это я. Я знал всегда. Кассандра потому и держала меня — не из-за магии. Она держала меня на случай, если понадобится жертва для большого ритуала. А когда я стал бесполезным, выбросила.

Наступила тишина.

— Я ухожу, — сказал кот.

— Уголёк, нет! — Карамелька бросилась к нему. — Не смей!

— Дорогая, — кот коснулся носом её носа. — У нас было мало времени. Но оно было лучшим в моей кошачьей жизни. Спасибо тебе.

Он развернулся и побежал. Быстро, как умел, — в сторону старого капища за академией, где Кассандра проводила свои чёрные ритуалы.

— Держите его! — заорала я.

Но Альтаир уже бежал. Я — за ним, не чувствуя ни усталости, ни тяжести, ни страха. Только ярость, которая поднималась из живота, из сердца, из каждой клетки.

Кот нырнул в подвал, через прачечную, через старый склад. Он знал каждый уголок академии лучше нас. Мы потеряли его из виду у главных ворот.

Вернувшись в деканат, я нашла на столе записку. Круглым кошачьим почерком, корявым, но разборчивым:

«Ушёл искать молоко. Не ждите. Спасибо за всё. Ты была лучшей хозяйкой, Айза. Карамельке скажите, что я её люблю. P.S. Сметану в холодильнике я завещаю тебе моя Кармалька — моя любовь»

— Он пошёл к алтарю! — закричала я. — К старому капищу Кассандры! Он принесёт себя в жертву!

— Там километра два, — сказал Альтаир, уже натягивая плащ. — Я доберусь за десять минут.

— Я с тобой.

— Ты беременна.

— Я мать, — я схватила его за руку. — И я не брошу своего кота.

Мы бежали. Карамелька неслась впереди, чуть не падая от быстрого бега, но не сбавляя скорости. Луна светила ярко, освещая дорогу к старому капищу.

Чёрные камни, покрытые мхом, торчали из земли, как зубы мертвеца. Посередине — алтарь из базальта, запёкшийся в чёрной крови былых жертв. А на алтаре сидел Уголёк.

Добровольно.

— Не подходите! — крикнул он, когда увидел нас внизу. — Это единственный способ спасти ребёнка!

— Уголёк, иди сюда! — заорала я.

— Нет! — Он выпрямился. Его голос дрожал, но глаза горели. — Я буду жить в вашей памяти, а ребёнок — жить на земле. Честный обмен. Я кот, я говорю — так должно быть!

Из тени выступили жрецы культа. Те, кто выжил после пудинга. Четверо, в чёрных рясах, с длинными ножами. Они окружили алтарь.

— Да будет воля богини, — прошептал главный жрец. — Самая вкусная жертва — во искупление чужого греха.

— Его грех не чужой! — закричала я. — Он вообще не грешил!

— Он — кот. Этого достаточно.

Жрец поднял нож. Уголёк закрыл глаза. Карамелька завыла так, что у меня сердце разорвалось.

Альтаир рванул вверх по ступеням, но жрецы выставили чёрный щит — не пробить. Я кинулась за ним, ударила кулаками по щиту — бесполезно.

— Айза! — крикнул Уголёк уже сверху. — Скажи Карамельке, что я люблю её! И сметану. И тебя. Спасибо, что забрала с помойки!

Нож занёсся.

Я упала на колени.

И вдруг внутри меня что-то взорвалось.

Не гнев. Не обида. Ярость. Материнская ярость — дикая, древняя, животная. Она поднялась из того места, где рос мой ребёнок, и выплеснулась через руки, через пальцы, через слёзы.

— Встань, — сказал мне голос изнутри. — Ты мать. Твоя воля сильнее любой чёрной магии.

Я встала.

И из моих рук полетели фиолетовые лучи.

Я швырнула вторую луч — прямо в алтарь.

Золотая волна накрыла всё. Жрецов смыло, как грязную пену. Чёрные камни засветились чистым светом. Проклятие, которое висело над моим животом, развеялось в воздухе, как дым. Я почувствовала это каждой клеткой — ребёнок внутри меня шевельнулся, живой, целый, здоровый.

— Всё кончено, — сказала я.

Альтаир поднял Уголька с алтаря. Кот был жив, цел, только дрожал всем телом и не мог смотреть мне в глаза.

Карамелька добежала первой. Она бросилась к Угольку, обняла его, замурлыкала так громко, что уши заложило.

— Балбес, — прошептала белая кошка. — Балбес, балбес, балбес.

— Я люблю тебя, — ответил кот.