Доверься мне.

Мы уйдем вместе.

— Юньфэй

Виктория прижала листок к губам. Глаза наполнились слезами. Она не плакала уже много дней, держалась из последних сил, а теперь слезы хлынули сами.

Он придет.

Он действительно придет за мной.

Страх и надежда смешались в груди так сильно, что стало трудно дышать.

А если нас поймают?

Виктория зажмурилась, прижимая записку к сердцу. Перед глазами встала картина: Лян на коленях перед Хуном, бамбуковые палки, кровь на каменном полу… или хуже — лезвие меча.

Она резко открыла глаза.

«Нет. Не думай об этом. Не сейчас».

Сожгла записку на свече, затем села на край постели, обхватила себя руками и начала медленно раскачиваться взад-вперед, пытаясь унять дрожь.

Три дня.

Всего три дня — и либо свобода… либо смерть.

Глава 35. Тень за ширмой

Лян лежал среди валунов в тени бамбуковых зарослей. Место выбрал тщательно: отсюда прекрасно видно окно павильона Виктории, и в то же время укрытие почти надежно. Почти. Если патруль свернет с дорожки, заглянет за валуны — конец.

Солнце клонилось к закату, тени ползли по земле. До вечерней молитвы оставалось совсем немного.

Горло пересохло. Язык прилип к нёбу, губы потрескались. Воду не брал — лишняя помеха. Слюна во рту кончилась еще днем, глотать стало больно. Лян терпел.

Над ухом зудел комар — тонко, противно. Хотелось отмахнуться, но движение могло привлечь стражу. Насекомое село на шею. Лян почувствовал легкое щекотание крошечных лапок на вспотевшей коже. Не шелохнулся. Укус — под ухом вспыхнула жгучая точка. Зуд стал нестерпимым, но Лян лежал неподвижно. Комар напился и улетел.

Из павильона доносились тихие женские голоса, шорох шелка, легкие шаги по деревянному полу. Там — за этой стеной — Виктория. Дышит тем же воздухом, слышит тот же шелест бамбука на ветру.

Сердце сжалось — остро, сладко, мучительно. Лян медленно выдохнул через нос. Не думать о ней. Не сейчас. Думать — значит отвлекаться. Отвлекаться — значит погибнуть.

Под соседним валуном лежал мешок. Внутри — веревочная лестница, темная крестьянская одежда для Виктории, пилка с мелкими зубьями. Все готово.

Небо наливалось оранжевым и розовым — закат четвертой луны, красивый, как всегда в это время, когда воздух чист и прозрачен после весенних дождей.

Где-то на ветке магнолии выводила печальные трели иволга. В зарослях чирикали воробьи— вечерний хор перед сном.

Дверь павильона скрипнула. Послышались шаги по деревянному крыльцу. Лян замер. Пальцы впились в мох под ладонями.

Из-за угла показались две служанки в одинаковых серых платьях. За ними — она.

Виктория.

Сердце ударило так сильно, словно хотело вырваться из груди. Лян узнал ее мгновенно — по походке, по силуэту. Ее фигуру мягко обнимало светло-зеленое платье. Волосы уложены высоко, по-китайски, но несколько прядей все-таки выбились и теперь горели золотом в лучах заходящего солнца.

Она шла мелкими, сдержанными шагами, как учили наложниц — взгляд опущен, руки сложены перед собой. Но спина оставалась прямой, плечи — расправленными. Даже здесь, в чужом платье, в золотой клетке гарема, она не сломалась.

В груди поднялась горячая, почти невыносимая волна — смесь нежности, тоски и отчаянной, яростной любви. Пальцы скользнули к поясу, стиснули саше Мэйхуа. Ткань была нагретой от его тела. Лян сжал мешочек — память о сестре, обещание Виктории, все, ради чего стоило дышать.

Процессия двигалась по садовой дорожке. И перед тем, как свернуть, Виктория вдруг оглянулась. Быстро, будто случайно посмотрела прямо туда, где среди валунов и бамбука притаился Лян.

У него перехватило дыхание.

Она не могла видеть его — расстояние, сумерки, густая тень. Но смотрела именно в его сторону. Осознанно. Словно чувствовала его присутствие кожей.

Жар прошел по спине — от затылка до поясницы. Следом накатил холод. Лян жадно смотрел на Викторию, впитывая каждую деталь — светлые пряди, поворот головы, линию шеи, — запоминая, словно в последний раз.

Стражница окликнула Викторию. Та отвернулась и продолжила путь. Фигуры растворились в золотисто-фиолетовых сумерках.

Лян выдохнул — длинно, дрожаще. Пальцы разжались, выпуская саше.

Время пришло.

Он выскользнул из-за валунов, на ходу разминая затекшее тело. Прислушался. Над гаремом плыло протяжное пение псалмов — женские голоса сливались в заунывный гул.

Огляделся. Дорожки серебрились в сумерках, длинные тени деревьев лежали на земле.

Лян рванул к павильону. Прижался к стене, чувствуя, как сердце бьется о ребра. Вдох. Выдох. Дыхание выровнялось.

Скользнул к окну, выбрал нижний правый прутик. Начал пилить — короткими, осторожными движениями. Вперед-назад. Вперед-назад. Дерево поддавалось почти без сопротивления, опилки сыпались к ногам.

Время от времени он замирал, прислушивался. Ничего. Только далекое пение гимнов и шелест бамбука на ветру.

Первый прутик был перепилен. Лян перешел ко второму. Пила звенела тонко, едва слышно — как комар в ночной тишине.

Вдруг послышался шорох.

Не ветер. Не птица.

Что-то другое. Совсем рядом.

Лян обернулся. Пила выскользнула из пальцев и мягко упала в траву.

Из бамбуковых зарослей выходили фигуры.

Стражницы. Восемь. Кольцо сомкнулось в мгновение ока. В руках — сети с грузиками, длинные шесты с крюками, веревки. Хотят взять живым.

— Вперед! — выкрикнула старшая со шрамом через бровь.

Сеть взлетела в воздух. Лян крутанулся — тело изогнулось, как змея, уходящая от удара. Сеть прошла мимо, грузики просвистели на волосок от головы. Вторая летела следом — Лян присел, пропустил ее над собой и перекатился вбок.

Шест с крюком метнулся к ногам. Лян подпрыгнул, нога выбросилась вперед — пятка в грудь стражнице. Та отлетела, согнувшись пополам.

Но их было слишком много.

Кто-то бросил веревку — петля захлестнула запястье. Рывок. Ляна дернуло в сторону. Он не сопротивлялся — использовал силу врага, как учили в Лофушань: рванулся вперед по направлению тяги, кулак врезался стражнице в живот. Та выдохнула со всхлипом, согнулась. Но сзади уже свистел шест.

Развернулся — поздно. Крюк зацепил рукав, ткань затрещала. Лян потерял равновесие на короткий миг.

Этого хватило.

Сеть обрушилась сверху. Тяжелое плетение накрыло плечи и голову, грузики больно ударили по спине. Лян рванулся, пытаясь сбросить сеть, но ее уже тянули с четырех сторон.

— Держать! Не отпускать!

Он боролся — отчаянно, яростно, слепо. Ударил кого-то в колено. Хруст, крик. Впечатал локоть в чье-то лицо. Но сеть опутала руки. Веревка захлестнула запястья — раз, два, затянули. Еще одна вокруг ног.

Сверху навалились сразу несколько тел. Чье-то колено вдавилось между лопаток, лицо прижали к земле — во рту песок и привкус солоноватой крови. Руки вывернули за спину, стянули веревками.

— Попался! — выдохнула женщина, прижимающая его коленом. — Госпожа будет довольна.

Лян закрыл глаза. В груди разливалась тяжелая, горькая пустота.

Это конец.

Камера тонула в полумраке. Тени от факела извивались, словно живые, то вытягиваясь к потолку, то сжимаясь в уродливые силуэты. Сырой воздух пропитался запахом плесени, засохшей крови и человеческого страха, въевшегося в камень за многие годы.

Лян висел, как муха в коконе паутины, подвешенный к толстой балке под потолком. Веревки впивались в запястья. Грудь стянута тугими узлами — каждый вдох требовал усилий, ребра сжаты, словно в железных тисках. Ноги безвольно покачивались в пустоте.

У дальней стены стояла ширма — красивая, дорогая, с журавлями на шелковых панелях. Она казалась издевкой в этом сыром каменном мешке.

У выхода застыли две стражницы. Красные одежды, красные платки на головах, в руках мечи. Лица бесстрастные, глаза холодные. Они не говорили. Только смотрели.