Матери ее учениц — китаянки, выданные за португальских торговцев, — очень гордились, что их девочек учит музыке, английскому и манерам настоящая англичанка из самой Англии. Этим семействам Лян и Виктория сразу пришлись ко двору, без карточек и подносов.

Общаясь с ними, и сама Виктория мало-помалу выучивалась говорить. Португальский давался ей нелегко, она путала окончания, но не отступалась, и теперь могла объясниться сама. Набралась и кантонских словечек — на рынке, от своих учениц, от А-Поу на кухне. А иероглифам ее обучал Лян, и она уже могла прочесть простую вывеску.

Ему же самому же языки покорялись легко: португальский он выучил за первую зиму, как когда-то, мальчишкой, английский в миссии Робертса.

— Старший внук дона Луиса наконец выстоял стойку всадника, — сообщил Лян. — Дрожал, кряхтел, но не сошел с места. Способный юнец.

После конторы он учил мальчишек основам боевых искусств. Отцы считали это полезной строгостью, а сыновья воображали себя странствующими мастерами из преданий, что с пеленок слышали от своих китайских бабок и матерей.

Лян посмотрел на дочь. Та отложила ложку и старательно возила пальцем по рисовому пятну.

Юньмэй. Облако и слива.

Имя пришло само — в ту ночь при миссии, когда крик за дверью обернулся новым криком, и ему наконец дали войти. Он сжимал в ладони выцветший шелковый мешочек, детскую вышивку Мэйхуа: неровные облака, кривоватая веточка сливы. И когда он взял на руки дочь — оба иероглифа сами легли в ее имя.

Для церкви ее записали как Софию. Виктория звала дочь так, и девочка охотно откликалась на оба имени.

Юньмэй широко зевнула, потерла кулачками глаза.

— Пора спать, — сказала А-Поу.

Она подняла девочку со стульчика, устроила на руках. Юньмэй сонно уткнулась ей в плечо, и А-Поу, напевая колыбельную, понесла ее наверх.

Внутренний дворик к вечеру остыл. Беленые стены еще хранили дневное тепло, но воздух уже стал прохладным. Виноградная лоза, оплетающая решетку над головой, чуть шевелилась — наверху гулял ветер с залива. В густеющих сумерках перекликались, устраиваясь на ночь, воробьи.

Лян вынес из дома вино и две глиняные чашки, поставил на стол. Виктория уже сидела в плетеном кресле — в легком домашнем платье, удобно подобрав под себя ногу. Подняла глаза, когда он подошел, и улыбнулась.

Он налил. Вино негромко плеснуло о стенки чашки.

В Небесном Царстве за это секли палками. И за вино, и за табак, и за другие земные радости — устав был суров и беспощаден. Лян пригубил. Терпкое тепло прокатилось по горлу, а вместе с ним пришла мысль о Нанкине.

Новости доходили обрывками — со слов чайных торговцев, из месячной давности газетных листков. Складывались они в одно. Цинское кольцо вокруг столицы сомкнулось, подвоза нет, в городе голод. Небесное Царство доживает последние дни.

Три года назад эти известия разорвали бы его пополам. Сейчас он принимал их спокойно — как принимают весть о давней болезни, исход которой заранее был предрешен.

Он не злорадствовал. Не корил себя. Те, с кем он сражался плечом к плечу, гибли сейчас за стенами Нанкина, а он был жив — но разве не заплатил он за свой выход полной мерой, кровью и страхом? Он просто свернул на другую дорогу, туда, где была эта лоза над головой и эта женщина рядом. И за все годы покоя, что прошли с тех пор, он ни разу об этом не пожалел.

— Опять Нанкин? — тихо спросила Виктория.

Лян не удивился. Она научилась читать его молчание.

— Город почти пал. Думаю, до осени все будет кончено.

Виктория помолчала. Потом накрыла его руку своей — просто, без слов утешения, которых тут и не требовалось.

— Хорошо, что ты не там.

— Да, — сказал он. — Хорошо.

Они посидели еще. Потягивали вино и уютно молчали, как молчат после долгого, приятного дня. На черном небе высыпали звезды, подмигивая сквозь шуршащую листву.

Виктория допила, поднялась.

— Я наверх. — Тыльной стороной пальцев тронула его плечо. — Не сиди тут долго. Мне без тебя холодно.

— Только зайду к Юньмэй, — сказал он и на миг накрыл ее руку своей.

В детской было сумрачно и тихо. А-Поу оставила на комоде лампу — в золотистом свете комната казалась меньше и теплей. Юньмэй спала на боку, прижав кулачок к щеке, разметав по подушке темные волосы — косички ей на ночь расплели.

На спинке кроватки висело саше.

Лян повесил его сюда в первые дни — шелковый мешочек с вышивкой десятилетней Мэйхуа.

«Я буду цветком сливы рядом с тобой, младший брат».

Так сказала Мэйхуа — давно, девочкой, еще до опиума, до всего. Долгие годы ее саше оберегало Ляна. Теперь оно будет хранить его дочь.

За ставнями ровно дышало море. От окна потянуло прохладой, саше качнулось — едва-едва — и снова замерло. Юньмэй глубоко вздохнула во сне.

Лян подтянул сползшее одеяло, укрыл ей плечо.

— Спи, маленькая, — шепнул он. — Спи крепко.

И вышел, оставив дверь приоткрытой.

КОНЕЦ