Она встала, стараясь не разбудить соседей, и вышла на палубу.

Лян стоял у борта, глядя на реку. Будто почувствовав ее присутствие, он обернулся через плечо.

— Простите. Я не хотела мешать, — пробормотала Виктория.

— Вы не мешаете. Не спится?

Она покачала головой.

— Там душно. И дедушка храпит.

Лян чуть заметно улыбнулся.

— Да. Храпит он громко.

Она подошла, остановилась рядом с ним у борта.

Река под луной. Серебряная дорожка, мерцающая на темной воде. Тишина наполняющая пространство.

— Красиво, — протянула Виктория.

— Да, — ответил Лян.

Молчание. Но странное — будто слова не нужны. Будто присутствия рядом достаточно.

Виктория собралась с духом:

— Спасибо. За то, что спасли нас сегодня.

— Я делал, что должно, — ответил Лян.

— Где вы научились так сражаться?

— В монастыре. В горах Лофушань, недалеко от Кантона.

— В монастыре?

— Да. После смерти Мэйхуа я отправился в монастырь. Настоятель спросил, зачем я пришел. Я сказал: хочу быть сильным, чтобы защищать тех, кто не может себя защитить.

Он крепче стиснул борта.

— Четыре года я учился. Боевые искусства, владение посохом, мечом. Обычно этому обучаются с раннего детства, я же начал в шестнадцать. Слишком поздно, чтобы стать настоящим мастером.

— Но сегодня вы сражались как мастер, — возразила Виктория.

Лян промолчал.

Канаты поскрипывали, вода плескалась о борта. Он поднял голову и посмотрел на луну — круглую серебряную монету на черном бархате неба.

— В Англии такая же луна? — спросил он.

— Да, — улыбнулась Виктория.

— Скучаете по дому?

Она задумалась. Скучает ли?

По туманному Манчестеру, по воскресному звону колоколов, по зеленым холмам за городом, куда они ездили на пикники, когда отец еще был богат… Может быть, немного.

Но по той жизни — нет. Сплетни, чаепития, показная благопристойность...

— Соскучилась по маме, — наконец ответила она. — Интересно... что бы она сказала на то, что я сбежала от мужа?

Лян взглянул на нее.

— Она бы одобрила. Вы спасли свою жизнь.

— Не знаю, — вздохнула Виктория. — Она всегда говорила: женщина должна терпеть. Брак — это священный долг.

— Но ваш муж бил вас, — возразил Лян.

Виктория усмехнулась.

— Мать сказала бы: «Значит, ты дала повод»... Три года я так и думала. Что это я недостаточно хороша. Что если бы я старалась больше... — Осеклась. — Даже сейчас, когда знаю правду, этот голос все еще звучит в голове.

Лян резко выдохнул — короткий, гневный звук.

— Вы не виноваты. Никто не виноват в том, что другой человек слаб духом. Ваш муж бил вас не потому, что вы «дали повод». Он бил, потому что мог. Потому что он трус, который поднимает руку только на того, кто не может ответить. Это его вина. Не ваша.

Такие простые слова. А она три года доходила до той же мысли — медленно, в одиночку, через боль. Горло сжалось, слезы потекли по щекам. Виктория быстро вытерла их ладонью, но новые уже катились следом.

Лян замер. Протянул было руку — и остановился на полпути.

— Простите. Я не хотел вас обидеть.

Она покачала головой — резко, почти сердито.

— Нет… Вы сказали правду. Именно поэтому… больно.

Лян опустил руку. Снова повернулся к реке.

Внутри Виктории вдруг что-то проснулось — теплое, светлое, ослепляющее.

Не думая, она просто шагнула ближе. Накрыла ладонью его руку, лежащую на перилах борта.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За все.

Лян взглянул на нее — долго, серьезно. Потом медленно перевернул ладонь под ее рукой. Их пальцы переплелись. Его — длинные смуглые, ее — тонкие бледные. Идеально совпали, будто ждали друг друга всю жизнь.

От кончиков пальцев побежала искра — вверх, к запястью, к локтю. Разлилась по груди горячей волной, ударила жаром в лицо.

Секунда. Две. Виктория не дышала — боялась, что любое движение разрушит момент. Слышала только стук собственного сердца. Лян смотрел на их переплетенные пальцы, будто не веря в происходящее. Его рука дрожала — едва заметно, но она это чувствовала.

А потом Лян разжал пальцы. Медленно, с явным усилием. Отнял руку. Отступил на шаг.

— Вам нужно отдохнуть, — сдавленно сказал он и отвернулся к реке.

Виктория смотрела на него, и все еще помнила — тепло его ладони, дрожь в пальцах, мгновение, когда они были переплетены.

— Спокойной ночи, Юньфэй.

Глава 25. Искушение

Джонка приближалась к городу в час Петуха, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо оттенками меди и золота. Воздух над рекой был влажным, тяжелым, тянуло илом и рыбой.

Лян стоял у борта, вглядываясь вперед.

Чжэньцзян проступал из сумеречной дымки — огромный, израненный, упрямый. Каменные стены зияли пробоинами от пушечных ядер. Сколько раз город переходил из рук в руки — никто уже и не считал. Сейчас здесь хозяйничали тайпины, но их власть почти не ощущалась — ни патрулей на стенах, ни желтых знамен с иероглифами Небесного Царства. Только хаос и толпы беженцев вокруг.

Здесь им предстояло сойти на берег. Плыть дальше становилось слишком опасно: выше по течению тайпины перекрыли Янцзы пушками и цепями барж.

До Нанкина оставалось четыре дня пути. Пешком. Через земли, где каждый шаг может стать последним.

Лян оглянулся.

Виктория стояла у навеса, прижимая узелок с вещами к груди. Шляпа скрывала лицо, накидка запахнута до подбородка. Как воробушек, что нахохлился под дождем. Не двигалась, ждала, пока схлынет толпа.

Он подошел к ней, тихо сказал:

— Идем. Держитесь рядом.

Она кивнула, не поднимая головы.

Дождавшись, когда пассажиры сойдут, они двинулись к трапу. Лян ступил на берег первым, обернулся, протянул руку.

Виктория спустилась, и он придержал ее за локоть, когда она шагнула на причал. Толпа напирала со всех сторон. Кто-то прошел слишком близко — чужое плечо толкнуло Викторию, она пошатнулась.

Лян тут же притянул ее ближе, прикрывая от напора людей. Она оказалась прижатой к его груди. Он чувствовал, как она дышит — быстро, неровно. Тепло ее тела жгло сквозь ткань.

Внутри что-то сжалось, сладкое и мучительное одновременно.

Он заставил себя отпустить ее. Отступил на полшага, но остался рядом, готовый в любой момент снова закрыть собой.

Улицы Чжэньцзяна были узкими, извилистыми, запруженными людьми. Дома стояли вплотную друг к другу — целые перемежались с обгоревшими остовами, черными провалами окон. Воздух тяжелый, пропитанный кисло-сладким запахом перебродившего риса — знаменитый чжэньцзянский уксус, который бродит в глиняных чанах уже сотни лет.

Лян и Виктория обошли несколько постоялых дворов — хозяева лишь качали головами. Город переполнен — беженцы, солдаты, торговцы. Мест нет.

Наконец, за очередным поворотом, Лян увидел вывеску — «Счастливый дракон». Ворота были чуть приоткрыты, наружу лился желтый свет бумажных фонарей.

Лян толкнул тяжелую створку и шагнул во двор. В нос ударили запахи: соевый соус, жареный лук, горьковатый дым очага. Из кухни доносилось «тук-тук-тук» — кто-то рубил мясо тесаком.

Посреди двора высился каменный колодец. По периметру тянулись резные галереи второго этажа. Сверху доносились приглушенные голоса, кашель, детский плач.

Лян распахнул дверь общего зала. Постояльцы сидели тесно, но спокойно: кто-то ел лапшу, громко втягивая ее губами, кто-то, тихо переговариваясь, пил чай.

В Шанхае, даже в самых скромных харчевнях, уже к вечеру воздух густел от опиумного дыма, а столы дрожали от стука костей и криков: «Ставок больше нет!». Здесь же — тишина, дисциплина, почти как в казарме. Тайпины не шутят с запретами.

Круглолицый хозяин в фартуке, заляпанном маслом, подошел, вытирая руки.

— Ночлег?

— Да.

— Осталась одна комната. Две кровати.

Лян оглянулся на Викторию. Она стояла, опираясь плечом о дверной косяк. Под шляпой виднелась только линия подбородка, под накидкой — поникшие плечи. Шесть дней на джонке, шесть ночей почти без сна.