Харгрейвз раскраснелся — водка была крепкой. Обнял свою куртизанку за плечи, громко расхохотался над собственной шуткой. Девушка улыбалась, наливала ему еще.

Кэрроу молчал. Куртизанка наливала — он пил. Его рука легла ей на талию — но сдержанно, без пьяной страсти остальных.

Мандарин поднялся первым, пошатываясь. Грубо притянул девушек к себе.

— Пошли, — бросил он. — Пора повеселиться как следует.

Он повел их за ширму, где располагалась ниша с кроватью. Послышался смех, шорох одеяний, затем приглушенный вскрик.

Харгрейвз поднялся следом, тяжело опираясь на стол.

— Пора опробовать местных цыпочек! — Он похлопал себя по жилету. — Кэрроу, надеюсь ты захватил «французские письма»? Или спросить у мадам?

Кэрроу достал маленький кожаный футляр из внутреннего кармана, показал.

— Всегда при себе. Еще не хватало подцепить какую-нибудь дрянь.

— Разумно, — кивнул Харгрейвз. — Ну же, не томи красотку. Иди, развлекайся.

Обернулся к Ляну, небрежно махнул рукой:

— Переводчик нам больше не нужен. Можешь идти.

Варвары с куртизанками скрылись за ширмами. Лян остался один.

Он сидел, прислушиваясь. Последняя, отчаянная надежда: вдруг они заговорят. Вдруг упомянут название деревни.

Глупо. Они пьяны. Заняты. Не будут обсуждать дела.

Но другого шанса не было.

Из-за ширм доносился скрип кроватей, тяжелое сопение, заученные стоны куртизанок. «Господин такой сильный...» — профессиональная лесть.

Бесполезно.

Лян сжал кулаки.

Где-то там — деревня, название которой я не знаю. Двадцать женщин, которые пока еще свободны. Пока...

Я должен это остановить!

Дверь тихо скрипнула. Лян замер, тело инстинктивно напряглось.

На пороге стояла девушка.

Она была моложе остальных. Нежное лицо, большие глаза, персиковый румянец на щеках. Ее красоту еще не успели похоронить под слоями белил. Блестящие волосы, собранные в простую прическу. Голубое платье, почти скромное по меркам борделя.

Она была... красивой. Очень красивой.

И шла прямо к нему.

Семенящая походка на искалеченных ногах, но в ней была какая-то грация — она научилась превращать увечье в танец.

— Господин один? — тихо спросила она. — Мама Чжу послала меня составить вам компанию.

Села на подушку рядом с ним. Взяла бутылку, наполнила чарку. Протянула ему, застенчиво улыбаясь.

— Я только переводчик. — Лян не взял чарку. — За меня не заплатили.

Она удивленно моргнула.

— ...Но... мама сказала...

Бросила взгляд на ширмы, за которыми продолжалось «веселье», затем снова посмотрела на него.

— Вы красивый, — произнесла она. — Я согласна... бесплатно.

Она сидела рядом — слишком близко. Длинные ресницы отбрасывали тени на щеку. Нежный румянец, тонкие волоски у виска. Изящное маленькое ухо — почти прозрачное на свету.

Лян чувствовал ее тепло, слышал дыхание, видел, как едва заметно вздымается ее грудь.

— Нет, — произнес он.

Девушка замерла. Улыбка исчезла с лица. Она опустила голову, плечи поникли.

— Понимаю. Я недостаточно красива. Позвольте, я позову Чуньхуа... Она намного красивее меня.

Она встала слишком быстро, не глядя на него. Пытаясь уйти до того, как окончательно потеряет лицо.

Лян торопливо протянул руку — не касаясь, просто жест.

— Подожди. Это не так. Ты красивая. Очень.

Девушка остановилась, недоверчиво глядя на него.

— Тогда почему..?

— Я дал обет.

Она сдвинула брови.

— Обет? Какой обет?

— Не могу сказать. — Лян покачал головой. — Но поверь... это совершенно не из-за тебя.

Девушка смотрела на него с возрастающим любопытством.

— Вы монах?

Лян не ответил. Вместо этого достал из рукава несколько медяков.

— Возьми, — он протянул деньги.

Немного. Но для куртизанки — знак уважения. В борделях им редко платили напрямую. Все доставалось маме.

Девушка взяла монеты, поклонилась ему — глубже, чем требовал этикет.

— Благодарю, господин.

Вышла так же тихо, как появилась.

Молодая. Красивая. Чья-то сестра. Чья-то дочь.

Как Мэйхуа.

Лян сжал кулаки. Посмотрел на ширмы, за которыми мужчины наслаждались плодами чужих преступлений.

Я не спас Мэйхуа. Но я спасу их. Тех двадцать.

Любой ценой.

Глава 10. Страшная правда

Виктория сидела в кресле у окна. Корсет давил на ребра — ощущение, от которого никуда не деться. Каждый вдох неглубокий, осторожный. Она давно привыкла, но сегодня корсет казался особенно тугим. Или просто тело было слишком напряжено?

Часы на каминной полке тикали размеренно, бесконечно. Половина первого ночи.

Где он?

Виктория смотрела в окно, хотя видела лишь свое отражение в темном стекле. Каждый звук заставлял ее вздрагивать. Напрягаться. Прислушиваться.

Не его шаги. Еще не его.

На столике стояла чашка с чаем — давно остывшим. Виктория поднесла ее к губам. Холодный. Горький. Но позвать Сяо Ли так поздно было страшно. Вдруг Ричард вернется именно в этот момент? Вдруг разозлится — «зачем беспокоишь слуг посреди ночи»? Лучше пить холодный чай. Так безопаснее.

Часы пробили час.

Виктория обхватила себя руками. Ей не было холодно. Просто страшно.

В каком настроении он вернется?

Это был главный вопрос. Всегда. Если вернется веселым, довольным — значит, все будет хорошо. Скажет пару слов, поднимется наверх, ляжет спать.

Если вернется мрачным, злым...

Не думай об этом. Не сейчас.

Виктория коснулась губы кончиком языка. Ранка уже зажила, но память о том вечере оставалась свежей.

За окном раздались шаги носильщиков, скрип шестов. Паланкин. Виктория вцепилась в подлокотники кресла. Шаги прошли мимо.

Она медленно выдохнула. Разжала пальцы. Сложила руки на коленях, сжимая ладони вместе, чтобы остановить дрожь.

Я так устала.

Усталость была не физическая — она шла откуда-то из глубины. От постоянной настороженности. От необходимости всегда быть начеку.

Часы показывали четверть второго. Он ушел в семь. Где он? С кем?

«Встреча», — только и сказал. Больше ничего.

Виктория взяла со столика носовой платок. Провела пальцем по вышитым инициалам. «В.К.» — Виктория Кэрроу. Не Виктория Эшворт. Больше не Эшворт.

Мать вышивала монограмму ей к свадьбе. Старалась. «Будь счастлива, доченька», — сказала она тогда.

Виктория не была счастлива, но мать об этом не знала. Письма домой были полны лжи. «У нас все прекрасно. Шанхай удивительный. Ричард замечательный муж». Сплошная ложь.

Но что еще она могла написать? «Мама, он меня бьет. Мама, я его боюсь. Мама, забери меня отсюда»? Нельзя. Скандал. Позор. Да и возвращаться некуда — мать сама едва сводит концы с концами.

За окном снова раздались шаги. Замедлились. Остановились прямо перед домом.

Сердце забилось быстрей.

Голос Ричарда — отрывистый, командный. Отпускает кули. И другой голос. Пьяный, веселый.

Харгрейвз.

Виктория быстро поднялась. Расправила юбку, пригладила волосы, проверила воротничок. Идеальная жена, ожидающая мужа.

Дверь открылась. В прихожей раздались шаги. Смех Харгрейвза — раскатистый, довольный.

— ...отличный вечер, Кэрроу! Отличный! Хотя, сдается мне, эта мартышка костерила нас на чем свет стоит. Рожа — будто дерьма объелся, а переводчик сплошные реверансы переводил.

— Да и черт с ним, — бросил Ричард. — Лишь бы бумажки подписал.

Виктория смотрела на дверь гостиной. Не шевелясь. Не дыша.

Ричард вошел первым — движения уверенные, развязные. Он явно выпил. За ним — Харгрейвз — краснолицый, воротник расстегнут, волосы прилипли к взопревшему лбу.

— А, дорогая, не спишь? — Ричард широко улыбнулся. — Как мило, что ты меня ждала.

Харгрейвз расплылся в пьяной ухмылке:

— Вот это жена! Верная, как собака... То есть... как ангел, я хотел сказать!

Ричард подошел к Виктории, взял ее руку. Поцеловал — театрально, напоказ.