У калитки для выноса мусора дремал старик, опираясь на копье. Похрапывал, голова свалилась на грудь. Лян спустился с крыши, прокрался мимо него и потянул засов. Тот поддался без скрипа. Старик даже не шелохнулся.

Лян выскользнул наружу.

Нанкин лежал перед ним — тихий, еще спящий, улицы пусты, лишь собаки рылись в помойках, да где-то далеко кукарекал петух. Лян побежал, не оглядываясь.

Огибал дома, перепрыгивал канавы, нырял в проходы между заборами. Ребра ныли, в боку кололо, но он не обращал на это внимания. Каждый миг промедления все дальше уносил Викторию от него.

Впереди показалась Янцзы — широкая, мутная, несущая по течению пену и мусор. У причалов покачивались рыбацкие лодки. Лян остановился на берегу, тяжело дыша.

Расчет был прост и беспощаден. Пароход идет втрое быстрее сампана. И без препятствий: британский флаг открывает любой заслон.

Для него же, Ляна, река будет другой. Тайпинские цепи у Чжэньцзяна, а ниже по течению — цинские патрули. Каждый из них может остановить, арестовать. Не говоря уже о пиратах…

Кэрроу будет в Шанхае через два дня. Лян — в лучшем случае через семь.

Пять дней разницы.

«Что Кэрроу сделает с Викторией за эти пять дней?»— Холодная волна прокатилась от горла до живота.

Лян глубоко вдохнул. Выдохнул.

Прошелся вдоль берега, осматривая лодки. Причалы были почти пусты — большинство рыбаков уплыли на утренний лов, остались лишь потрепанные сампаны, что ждали ремонта. Лян придирчиво осматривал каждый — этот со сломанной мачтой, тот с дыркой в борту...

Наконец нашел небольшое суденышко у дальнего причала, старое, но целое. Парус аккуратно свернут, мачта крепкая, днище без пробоин.

Лян не стал ждать владельца, чтобы договориться, заплатить. Прыгнул в лодку, отвязал канат, оттолкнулся шестом. Течение подхватило и понесло на восток.

Парус наполнился ветром — слабым, но попутным. Сампан пошел быстрее. Лян взялся за рулевое весло, выправил курс, направил нос вниз по реке туда, где Янцзы катила свои воды к Шанхаю.

Стены Небесной Столицы уходили в туман. Когда-то он верил, что за этими стенами — другой Китай. Свободный, справедливый, без рабов и господ. Но за стенами оказались другие цепи — просто перекованные заново.

Лян сидел у руля, подставляя лицо влажному ветру. На поясе висела маленькая вышитая котомка — облако и веточка сливы. Он стиснул ее в руках.

Впереди была река — и семь дней, за которые может случиться все.

Глава 39. Без свидетелей

Колеса стучали по булыжнику, и этот стук шел не в уши, а в ребра, в основание черепа, сливался с биением крови так плотно, что непонятно было: карета качается или сама Виктория.

Ричард сидел напротив. Воздух в карете горчил от его одеколона — кедр и бергамот, въедливый, как табачный дым.

Виктория смотрела в щель между занавесками, стараясь дышать ртом. Набережная плыла мимо — широкая, людная, залитая утренним солнцем. Британские офицеры в алых мундирах, купец, что-то объясняющий компаньону, дама под розовым зонтом… Виктория могла бы ударить в стекло, закричать — и дама под зонтиком разве что обернулась бы на секунду, прежде чем отвернуться обратно.

История Ричарда была безупречной: похищенная жена, спасенная из рук дикарей. Кто усомнится?

Карету тряхнуло на выбоине. Горло перехватило — не от толчка, а от запаха: кожа сиденья нагрелась, смешалась с бергамотом, и от этой приторной смеси подкатила тошнота. Виктория задержала дыхание, сосчитала до четырех.

Прошло.

С самой пристани Ричард не промолвил ни слова. Смотрел на улицу со спокойным, задумчивым лицом. Только пальцы с такой силой сжимали серебряный набалдашник трости, что поскрипывали перчатки.

Набережная свернула вправо вслед за излучиной Хуанпу. Виктория узнала этот поворот — до дома оставалось несколько минут. Ладони стали влажными от пота.

Господи!

Она закрыла глаза и не стала молиться — слов не было, только это тупое:господи, господи, господи! — пока карета не замедлилась и не остановилась совсем.

Ричард поднялся первым, не взглянув на Викторию, вышел.

Она смотрела на ступеньку. На открытую дверцу. Муж не протянул ей руки, но, когда она спустила ногу на мостовую, взял ее под локоть. Пальцы сомкнулись крепко, не вырвешься.

За двое суток почти без еды ноги стали чужими, и Виктория покачнулась, Ричард удержал ее от падения — уверенно, привычно. Со стороны это выглядело заботой.

Дом ничуть не изменился: кремовый фасад, красная черепица, латунная дверная ручка, начищенная до блеска. Все на месте. Все как два месяца назад, будто ничего и не было — ни Нанкина, ни гарема, ни заброшенного храма, ни рапсовых полей.

Ричард вел ее на крыльцо, крепко держа под локоть. Виктория считала ступени — одна, вторая, третья. Дверь отворилась. В проеме стоял Ван Лао — выглаженный халат застегнут на все пуговицы, седые волосы убраны в аккуратную косу. Безупречен, как всегда.

Виктория встретилась с ним взглядом. Старик смотрел на нее секунду, не больше — глаза чуть расширились, брови дрогнули, будто хотел что-то сказать. Но тут его взгляд метнулся к Ричарду — и лицо снова стало непроницаемым.

— Масса Кэрроу, — поклонился он. — Слава Небу, вы вернуться благополучный.

В прихожей было прохладно, пахло воском для натирки полов. Виктория остановилась на пороге, но Ричард потянул ее за локоть вперед. Ван Лао закрыл за ними дверь.

У стены стояли повар и Сяо Ли. Служанки, Ли Мэй, не было.

— Все свободны до послезавтра, — бросил Ричард. — Уходите сейчас.

Слуги удивленно переглянулись.

— До послезавтрашнего утра, — повторил он.

Повар и мальчик ушли — молча, не поднимая глаз. Ван Лао не двигался с места. Стоял у двери, переводя встревоженный взгляд с Ричарда на Викторию.

— Я должен повторять? — процедил Ричард.

Старик поклонился. Вышел, тихо притворил за собой дверь.

Ричард неспешно повернул ключ в замке и опустил его в карман.

Снаружи протяжно загудел пароход — и замолчал. Тишина стала такой плотной, что заложило уши. Только часы тикали в гостиной — тик-так, тик-так — отмеряя секунды.

Сердце билось в том же ритме. Тик-так. Тик-так.

Ричард неторопливо поправил манжету, затем поднял глаза.

— Ты знаешь, что сейчас будет? — тихо спросил он.

Виктория не ответила. Горло сжалось, не пропуская слова. Знала. Конечно, знала.

Он сорвал с нее плащ и бросил на тумбу. Виктория осталась в шелковом платье из гарема — грязном, измятом, с пятнами глины на подоле.

Муж схватил ее под локоть и повел через гостиную — мимо кресел, мимо столика с вазой цветов. У камина он остановился, протянул руку к стене — и пошел дальше.

В руке был хлыст.

Виктория вздрогнула, чувствуя, как сводит мышцы спины. Тело вспомнило все: резкий свист и огонь, жгучими полосами вспарывающий плоть.

— Помнишь? — спросил Ричард, не оборачиваясь. — Хорошо. Сегодня будет новый урок.

Он повел ее дальше, на кухню. Печь была погашена, в воздухе висел запах остывающего угля. Ричард распахнул узкую дверь с железной ручкой — подвал.

Виктория вцепилась в дверной косяк, но Ричард толкнул ее на ступени. Она едва не покатилась кубарем вниз, едва успев ухватиться за перила. Ричард снова ткнул ее в спину, заставляя спускаться.

Ступень, еще ступень, еще. Холод поднимался навстречу — могильный, сырой. Темнота густела. Пахло плесенью и землей.

Оказавшись внизу Виктория отпрянула к стене, вжалась в угол. Подвал был невысоким: балки нависали над головой. Вдоль стен — стеллажи с ящиками и мешками, бочонок в углу. Под потолком — крохотное зарешеченное оконце, через которое едва пробивался свет.

Щелкнул замок — Ричард запер его изнутри.

Чиркнул спичкой. Поднес к фитилю лампы, подождал, пока разгорится. Желтый свет задрожал на каменном полу, на его руках, на хлысте.

Повернулся к ней.

— Ты помнишь Симпсонов? — спросил он. — Тот ужин в Калькутте, в первый год как мы поженились. Ты перебила Симпсона на середине фразы. Просто взяла и перебила. Он потом, когда уходил, похлопал меня по плечу. И посмотрел с таким видом… Держись, мол, старина.