— Раздевайся! — велел муж.

Она начала расстегивать платье. Пальцы не слушались. С каждым предметом одежды, который она снимала, как будто слой за слоем таяла ее защита.

Оставшись обнаженной, Виктория потянулась к ночной сорочке, но Ричард схватил ее за запястье, притягивая на постель.

Его руки были грубыми, нетерпеливыми. Те самые руки, которые сломали старику челюсть. Руки, которые хватали женщин, вырывали серьги из ушей.

Эти руки сейчас владели ее телом, и она ничего не могла поделать. Не смела протестовать. Лежала неподвижно, покорно, как положено жене.

Ричард вбивался в нее жестко, рывками. Дыхание — горячее, тяжелое, с резким запахом виски. Виктория смотрела в темный потолок, стараясь отделить разум от тела.

Это не она. Просто оболочка, которую он использует. Настоящая она — где-то далеко. В безопасности.

И вдруг, неожиданно, недопустимо, возникла мысль: «А если бы это был он? Юньфэй?»

Если бы его руки прикасались к ней — с той же бережностью, с которой он держал саше, вышитое сестрой.

Если бы его губы целовали ее — медленно, нежно, не требуя, а предлагая.

Если бы он шептал ее имя так же, как той ночью в саду — «Виктория» — с таким теплом, что становилось трудно дышать.

Сквозь онемение прорвался ужас от собственных фантазий.

Нет! Она не может так думать. Это грех. Она не имеет права мечтать о другом мужчине, пока лежит под своим мужем.

Но образ не уходил.

Юньфэй в саду. Почти-прикосновение его руки к ее щеке. Что бы случилось, если бы он прикоснулся? Если бы она это позволила...

«Нет! — яростно твердила она себе. — Нельзя! Невозможно! Неправильно!»

Но тихий голос внутри нашептывал: «С ним все было бы по-другому».

Ричард застонал и обмяк на ней, тяжелый, как мешок с песком. Через несколько секунд он перекатился на бок, и захрапел.

Использовал и забыл.

Виктория лежала, не смея шевельнуться. Слезы стекали по вискам на подушку — беззвучные, горькие. Не от физической боли — она к ней привыкла. От осознания.

Она такая же пленница, как и те двадцать женщин на складе. Разница лишь в том, что ее тюрьма позолочена. Ее цепи называются «брачными узами». Ее тюремщик может делать с ней все, что захочет, потому что закон, общество, церковь — дали ему это право.

Виктория повернула голову и посмотрела на Ричарда. Он спал, раскинувшись на спине, из приоткрытого рта вырывался храп. Сытый хищник. Отвращение поднялось волной, такой сильной, что Виктория едва сдержала тошноту.

Она тихо выскользнула из кровати. Надела ночную сорочку и подошла к умывальнику. Налила воды в таз из кувшина — холодная, но так даже лучше. Взяла чистую ткань.

Задрав подол сорочки, она начала обтирать себя влажной тканью — между ног, бедра, живот. Движения были быстрыми, яростными. Его семя. Его запах. Его прикосновения. Нужно смыть, очиститься, стереть.

Но ничего не менялось. Она все так же чувствовала его на себе. В себе.

Виктория оперлась о край умывальника, уронив мокрую ткань. В темном зеркале отражалось ее бледное лицо — призрак, пойманный в стекле.

Быть может, Юньфэй уже прочитал записку. Двадцать женщин на складе в Цаоду — он попытается их спасти. Быть может, у них еще есть шанс.

А у нее?

Виктория посмотрела на кровать, где храпел Ричард. Завтра он проснется. Может, будет в хорошем настроении — похвалит ее платье, поцелует в лоб. А может, найдет повод упрекнуть, отругать или даже избить. Никогда не знаешь заранее. И она будет угадывать его настроение, подстраиваться, быть покорной женой.

Снова и снова. Год за годом. День за днем.

Она его жена, его собственность, и выхода нет. Даже если Юньфэй спасет тех женщин — а она? Она останется здесь. В этом доме. С этим человеком.

Навсегда.

Глава 17. Ночь освобождения

Лян сидел за столом в своей комнате над лапшичной, держа в руке перо. Перед ним лежал лист бумаги — не китайской, тонкой и мягкой, а европейской — гладкой, сухой. Рядом стояла чернильница с чернилами, какими писали англичане.

Лян обмакнул перо.

«Капитан,

Ищите свой товар в поместье мандарина Туна в Цзядине.

Доброжелатель».

Лян поставил точку, взглянул на записку. Чернила влажно блестели в свете свечи. Цзядин располагался к северо-западу от Шанхая — в противоположной стороне от Цаоду. Остается надеяться, что Кэрроу поверит и явится к мандарину с обвинениями.

Когда два тигра дерутся, умный охотник ждет в стороне. Пусть грызутся. Это поможет выиграть время. День, два — достаточно, чтобы женщины исчезли, растворились в деревнях вверх по реке.

А главное — отвлечь внимание от настоящего источника утечки.

От Виктории.

Лян достал из рукава другую записку — та, что лежала у него с прошлой ночи. Почерк мелкий, аккуратный. Чуть дрожащий.

«Он вернулся. Судя по всему, все произошло, как он планировал. Царапины от ногтей на лице — женщины сопротивлялись. Кровь на одежде. Запах дыма — наверное жгли дома. Будьте осторожны».

Лян закрыл глаза, медленно вдохнул. Выдохнул. Считал удары сердца, как учили в монастыре.

Гнев — это огонь. Не дай ему сжечь тебя изнутри. Направь его в нужно русло.

Один. Два. Три.

Ярость отступила. Осталась холодная решимость.

Будьте осторожны.

Лян провел пальцем по этим словам. В груди разлилось что-то теплое, как первый глоток чая в предрассветной тишине.

Он поднес записку к свече. Бумага вспыхнула, свернулась в черный лепесток. Пепел осыпался на стол.

Поднявшись, Лян прицепил к поясу нож. Намотал на предплечье тонкую стальную цепь, спрятал под рукавом.

Пальцы невольно коснулись саше Мэйхуа.

Сегодня я сдержу клятву, сестра.

Он задул свечу и вышел в ночь.

Туман стелился над Янцзы, густой как пар над чаном с вареным рисом. Полз по воде призрачными драконами, превращая мир в место между явью и сном.

Лян ехал на арендованной лошади вдоль реки. Темнота была почти непроглядной, только свет бумажного фонаря скользил по земле, выхватывая камни и корни.

У излучины ждали двое. Те, кого Чжан Вэньбо согласился выделить для операции, когда Лян изложил ему свой план. Хорошо, что согласился. Иначе Лян пошел бы один

Он спешился, привязал лошадь. Брат Шань поднял голову. Коренастый, широкоплечий, со шрамом через левую бровь. Он медленно разминал пальцы — сжимал в кулаки, разжимал, снова сжимал.

Рядом с ним, прислонившись к дереву, стояла сестра Цзинь. Худощавая, с жесткими чертами лица и холодными, как речной камень, глазами. Она проверяла веревку в руках — натягивала, испытывая прочность. Семь лет в публичном доме, прежде чем тайпины освободили ее. Она умела душить быстро и бесшумно.

— Готовы? — спросил Лян.

Брат Шань кивнул и выпрямился. Сестра Цзинь затянула платок на лице, оставив только глаза.

Они двинулись к реке. На воде, в зарослях тростника, покачивались три сампана. На лодках —силуэты, едва различимые в темноте. Тайпинские братья, которые переправят женщин в безопасное место.

— Это ты, брат Лян? — спросил один из них.

— Я.

— Будем ждать сколько нужно.

— Если мы не вернемся до рассвета, уходите.

Лодочник кивнул.

Лян двинулся вперед. Он заранее разведал местность и знал ее как свои пять пальцев.

Склад стоял на отшибе деревни, у реки. Развалюха, окруженная покосившимся забором. Когда-то здесь хранили рис и чай, но теперь варвары превратили его в тюрьму для похищенных женщин.

Лян вскинул руку. Шань и Цзян замерли рядом с ним. Они присели в зарослях бамбука, скрытые туманом и тьмой.

— Подождите здесь, — велел Лян. — Я посмотрю ближе.

Он пополз вперед. Земля под ладонями была холодной и влажной. Сырость пропитала почву, превратив в податливую грязь.

Лян полз медленно, следя за дыханием. Вдох — три движения вперед. Выдох — замереть, прислушаться. Техника, которой учили в монастыре: «Двигайся, как вода стекает с листа — плавно, беззвучно».