Но Лян не отпускал.

Большой палец медленно скользнул по подъему — от основания до щиколотки. Почти невольно.Почти — потому что какая-то его часть знала, что делает, и не останавливалась.

Круглая косточка под тонкой белой кожей. Пульс у лодыжки — сбивчивый, частый — отдавался прямо в ладонь.

Провел еще раз — медленнее, нежнее, будто проводил кистью по бумаге, оставляя невидимый след.

Виктория не отдернула ногу.

Лишь ее дыхание стало глубже — он слышал его, чувствовал, как поднимается и опускается ее грудь.

Лян поднял взгляд.

Она смотрела на него. Щеки пунцовые, губы чуть приоткрыты. В потемневших глазах — то же самое, что бушевало в нем.

Пространство между ними натянулось как тетива боевого лука. Еще мгновение — и сорвется стрела.

Лян выпустил ее ступню — резко, будто коснулся раскаленного угля.

Встал, шагнул к заплечной раме, достал баночку с мазью.

— Помажьте. — Голос вышел хриплым. Поставил баночку на бревно рядом с ней. — Я разведу костер.

Пошел за хворостом — быстро, не оглядываясь. Занять руки. Занять голову. Все, что угодно, лишь бы не смотреть на нее.

За спиной послышалось тихое:

— Спасибо.

Он не ответил.

Примечание: Дорогие читатели, во многих предыдущих главах также появились иллюстрации

Глава 27. Ливень

Виктория открыла глаза. Она лежала возле угасшего костра, свернувшись под накидкой, и первое, что почувствовала — холод, пробирающий до костей. Села, кутаясь в ткань, поежилась. Поискала глазами Ляна.

Он был там, на поляне, в серой утренней мгле.

Виктория застала его в движении — и не смогла отвести взгляд.

Он то уходил в низкую стойку — колено согнуто, другая нога вытянута назад — потом поднимался, разворачивался, и рука рассекала воздух по широкой дуге. То замирал на одной ноге, раскинув руки как крылья. То пригибался к земле, свернувшись, словно змея. Одно перетекало в другое с плавностью горной реки.

Виктория не знала, как это называется. Танец, упражнение, ритуал? Но это было прекрасно.

«Нет! Не смотри на него так!» — велела она себе.

Поздно. Вчерашнее воспоминание нахлынуло внезапно, горячо.

Его ладони на ее ступне. Сильные, теплые, с грубой лаской мозолей. Подушечки пальцев медленно скользят по лодыжке — невинно, почти случайно. Почти.

Она почувствовала это прикосновение снова — будто оно отпечаталось на коже навсегда.

А потом он посмотрел ей в глаза, и было в том взгляде что-то голодное, темное — то, чего она не видела раньше.

Воздух между ними накалился — еще секунда, и вспыхнул бы — но Лян резко отдернул руки. Отвернулся. И весь вечер больше на нее не смотрел.

Он завершил упражнение. Последний выдох, руки медленно опустились вдоль тела. Повернулся — и поймал ее взгляд.

В его лице мелькнуло смятение, которое он тут же задавил.

— Доброе утро, — сказал он, глядя куда-то мимо Виктории.

— Доброе… — выдохнула она в ответ.

Позавтракав, они двинулись в путь.

Шли молча. Лян впереди, Виктория следом. Тропа петляла между деревьями, спускалась в ложбины, карабкалась на холмы.

Виктория смотрела на его спину, на косу, что покачивалась в такт шагам.

Волосы на макушке отрастали с каждым днем. Он возвращается к своим. А она? Куда возвращается она?

«В Нанкине будет безопасно, Ричард не дотянется» — говорил он. Но что будет дальше — не говорил. И она не спрашивала, боясь услышать, что дальше —без него .

Небо было серым, словно день передумал наступать. Тучи наползали плотной стеной — тяжелые, с синеватым отливом. Воздух изменился: запах земли стал острее, сочная горечь травы ударила в нос. Ласточки с щебетанием проносились над самой тропой.

— Будет дождь, — пробормотал Лян.

После полудня небо совсем почернело. Ветер налетал порывами — трепал накидку, хлестал по щекам. Деревья качались, шумели.

Виктория зябла. Накидка не спасала от холода, что забирался под ткань. Руки онемели. Она прятала пальцы в рукавах, тщетно пытаясь согреть.

Когда они поднялись на очередной холм — лысый, с черными остовами сгоревших деревьев и рощицами молодого бамбука — ливень обрушился стеной.

«Разверзлись хляби небесные» — всплыло откуда-то из воскресных уроков. Виктория никогда не понимала этого выражения по-настоящему. Теперь поняла.

Вода низвергалась потоком — сплошной массой, оглушительной, как водопад. Холод ударил так резко, что у нее перехватило дыхание. Одежда промокла до нитки.

— Виктория! — голос Ляна пробился сквозь рев дождя. Рука схватила ее за запястье. — Не отставайте!

Он потащил ее с тропы — в бамбуковую рощу, под сень стволов. Стало чуть тише: дождь дробился о листья, брызгами осыпаясь вниз. Но листва была редкой — молодые побеги почти без кроны — и вода находила дорогу сквозь нее без труда.

Гром прогремел так, что земля дрогнула под ногами.

Лян не останавливался, крепко сжимая ее руку. Виктория бежала вслепую — спотыкаясь, поскальзываясь на мокрой траве. Не слышала ничего, кроме собственного дыхания и дождя.

— Сюда! — крикнул Лян.

Впереди — в просвете между стволами бамбука — что-то темнело. Обгорелые стены, провалившаяся крыша. Храм. Или, скорее, небольшая часовня.

Вместо двери зиял пустой проем. Они влетели внутрь. К счастью, над одним из углов крыша еще держалась. Под ней было сухо.

Виктория схватилась за стену, пытаясь отдышаться. Вода ручьями стекала с нее на пол.

Когда сердце перестало колотиться о ребра, она огляделась по сторонам.

Каменный алтарь, покрытый мхом. Вместо статуи — пустой постамент. Сквозь щели в стенах задувал холодный ветер.

— Нам нужен огонь, — сказал Лян.

Он прошелся по храму. На полу темнели следы старых кострищ.

— Все, что могло гореть, давно сожгли, — с досадой пробормотал он.

Заглянув во все углы, Лян все же нашел несколько щепок. Выгреб из кострищ полуобгоревшие головешки. Достал палочки благовоний, завалявшиеся за алтарем.

Он сложил найденное в скудную кучу. Высек искру.

Трут занялся. Благовония вспыхнули с тихим треском, запахло сандалом. Потом, нехотя, загорелось дерево, но мокрые обломки больше дымили, чем давали огонь. Лян подкармливал пламя осторожно, по щепке, не торопя.

Виктория стояла, обхватив себя за плечи. Мокрая одежда вытягивала из тела тепло. Она протянула руки к костру, но это не помогло — слабый огонек почти не грел.

Лян поднял взгляд, посмотрел на нее. Встал, снова обошел храм. Остановился у обвалившейся части кровли, где балки лежали вперемешку с битой черепицей. Присел, сдвинул в сторону обломки.

Под завалом обнаружились две циновки — слежавшиеся, но почти сухие.

Он вытащил их, отряхнул от пыли. Одну постелил у костра, вторую развернул вдоль стены, как защиту от сквозняка.

— Садитесь, — сказал он. — Будет теплее.

Виктория села на циновку, притянула колени к груди. Мокрая одежда облепила кожу. Тело сотрясала дрожь.

Лян взглянул на нее и склонился над костром, раздувая огонь. Подбросил щепок. Пламя зашипело, слегка разгорелось, но снова утихло.

У Виктории стучали зубы, и чахлый огонек не помогал унять эту дрожь.

Лян глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

Подошел к Виктории, опустился перед ней на колено. Посмотрел прямо в глаза.

— Вы должны снять мокрую одежду, — тихо сказал он.

— Что? — опешила она.

— Мокрая одежда тянет тепло из крови. Ее нужно снять. Высушить у огня. Иначе холод доберется до легких.

Виктория ошарашенно смотрела на него.

— Я не могу... Это неприлично...

— Выбирайте: стыд или смерть, — отрезал он.

Встал, направился к заплечной раме, стоящей у стены.

— Я не буду смотреть.

Виктория сидела, уставившись на его спину. В голове билось сразу несколько мыслей:это неприлично, это необходимо, он не смотрит, но он здесь, и я умираю от холода, и он прав, он прав, он прав.