Виктория опустилась на корточки, провела руками по влажной траве, пока пальцы не наткнулись на шершавую керамику. Вот он. Обхватила горшок — тяжелее, чем казалось — приподняла и просунула под него записку.

Сделано.

Поднявшись, она огляделась, но увидела лишь темную громаду дома, небо, усеянное звездами, неразличимые силуэты деревьев и кустов. Ночной ветер доносил запах реки — водоросли, ил, дым от очагов прибрежных лачуг. Город дышал во тьме, невидимый, но живой.

Где-то там, в ночном Шанхае, есть человек, который найдет эту записку. Прочтет. И двадцать женщин получат шанс избежать участи, которая страшнее смерти.

Виктория улыбнулась в темноту. Ричард ошибался.

У канарейки оказались зубы.

Глава 13. Тяжесть двух нош

Лян опаздывал.

Это само по себе было опасно. Опоздание означало нарушение дисциплины. Нарушение дисциплины означало подозрение. А подозрение для шпиона означало смерть.

Но Лян не мог уйти раньше. Весь вечер следил за Кэрроу и Харгрейвзом. Со службы варвары направились в европейский квартал, к дому с красным фонарем. Лян ждал в переулке, надеясь подслушать что-то важное. Но когда они вышли час спустя, говорили только о женщинах — хвастались, сравнивали, смеялись.

Ничего о рейде. Ничего о деревне. Пустая трата времени.

А теперь — непростительное опоздание.

Разрушенный храм Гуаньинь стоял на окраине китайского квартала. Даже ночные сторожа не любили появляться здесь после наступления темноты. Три года назад пожар уничтожил половину крыши, и обугленные балки торчали к небу, как сломанные ребра.

Когда-то храм был местом поклонения, полным благовоний и молитв. Теперь же здесь рыскали собаки и крысы, а статуя богини милосердия стояла среди обломков с отбитой рукой.

Подходящее место для встречи.

Ночь была беспросветно черной — ни луны, ни звезд. Моросил противный дождь, который не льет, а висит в воздухе холодной влажной пеленой. Лян запахнул одежду плотнее, пересекая двор храма.

В глубине развалин, там, где стояла статуя Гуаньинь, тлела красная точка. Трубка. Лица не видно — кромешная тьма поглощала все. Лишь этот красный уголек, то разгорающийся, то затухающий почти до черноты.

Чжан Вэньбо.

— Старший Брат. — Лян остановился в нескольких шагах, поклонился. — Прошу простить младшего брата за опоздание.

Чжан не ответил сразу. Трубка вспыхнула ярче — глубокая затяжка. Потом голос из темноты:

— Солнце село, а ты все не приходил, брат Лян.

— Следил за объектом. Не мог уйти раньше.

— За капитаном-варваром, верно? — Еще одна затяжка. — Тем самым, которого я велел оставить в покое до указаний из Небесной столицы.

Лян промолчал. Оправдываться — значит потерять лицо.

— Это уже не первый раз, брат Лян. Вчера информатор Ли тебя ждал. Ты не пришел.

Вчера. Ночь, когда он обыскивал кабинет Кэрроу. Встреча с Ли была назначена на час Быка. Лян думал, успеет. Но обыск затянулся — рылся в ящиках, проверял каждую щель. А потом в кабинет вошла Виктория, и все пошло наперекосяк.

К тому времени, когда Лян добрался до условленного места, встреча сорвалась. Провалил задание ради другого задания, которое тоже провалил.

— У Ли были сведения о передвижении цинских войск, — продолжил Чжан. — Важные сведения. Но ты не пришел.

Трубка вспыхнула и погасла в темноте.

— Ли пришлось уходить из Шанхая. Слишком опасно было оставаться дольше. Из-за тебя наши братья в Сучжоу пойдут в бой вслепую. Возможно, кто-то заплатит жизнью за твое опоздание.

Вина сжала горло. Сучжоу. Там сейчас тайпины штурмуют город, льется кровь. А он... он следил за британским капитаном и не узнал ничего полезного.

— Скажи мне, брат Лян, — в голосе Чжана не было гнева. Хуже — в нем звучало разочарование. — Что случилось? Три года ты работал безупречно. Ни одного промаха. Образец для других агентов. А теперь...

Чжан медленно выдохнул дым.

— Это женщина? Опиум? Азартные игры? Что заставило тебя забыть о долге?

— Не женщина, Старший Брат. Не опиум, — глухо ответил Лян. — Я следил за Кэрроу. Он готовит похищение крестьянок. Я докладывал тебе.

— Докладывал. И я сказал: жди указаний. Не действуй самовольно. Помнишь мои слова?

— Помню.

— Но ты ослушался. Продолжаешь гоняться за собственными призраками. Пропускаешь встречи. Не исполняешь приказы.

— Старший Брат, речь о двадцати женщинах. Их продадут как скот...

— Твоя личная клятва, — оборвал Чжан, — не важнее дела Небесного Царства. Мы сражаемся не за одну деревню. Мы сражаемся за всю Поднебесную.

Трубка вспыхнула снова, и на миг Лян увидел лицо — суровое, словно высеченное из камня.

— Все мы потеряли близких. Все видели несправедливость. Но если каждый начнет тащить воз в свою сторону — воз развалится. Понимаешь? Дисциплина держит нас вместе. Без дисциплины мы — просто шайка разбойников.

Лян молчал. Чжан был прав. Сведения о цинских войсках важнее судьбы двух десятков крестьянок. Победа тайпинов освободит не двадцать, а миллионы...

Но Мэйхуа не говорила о миллионах. Она просила спасать тех, кого еще можно спасти. А клятва, данная умирающей сестре, священна.

— Понимаю, Старший Брат, — сказал Лян наконец.

— Понимаешь? — Чжан заговорил тише. — Мой отец был крестьянином. Я сам пахал землю, пока цинские собаки не сожгли нашу деревню. И знаю: когда на поле появляется сорняк, его нужно вырвать сразу. Иначе он разрастется, задушит рис.

Сорняк. Вырвать. Намек был прозрачен до боли. Продолжишь самовольничать — устранят. Лян поднял взгляд на темный силуэт.

— Больше такое не повторится, Старший Брат.

Чжан промолчал, затянулся. Потом кивнул

— Хорошо. Тогда слушай новое задание. Срочное.

Шорох — он достал что-то из рукава, развернул. Трубка опустилась ниже, тускло осветила бумагу. В красноватом свете Лян различил грубо начерченные улицы, изгиб реки. И круг, обведенный тушью в районе Янцзыпу.

— Варвары передали цинским собакам оружие, — пояснил Чжан. — Ружья, порох, пули. Все доставят на этот склад.

Он ткнул пальцем в карту.

— Мне нужно знать: сколько, какие типы оружия, когда повезут на фронт. План территории, график караула. Все до мелочей. Мы перехватим этот груз.

Лян кивнул, но в груди что-то сжалось. Еще одно задание. Еще одна обязанность, которая съест все время. А план Кэрроу может осуществиться в любой момент.

— Наши братья ждут, — продолжил Чжан. — Ждут, что мы их не подведем.

— Какой срок?

— Через два дня донесение должно лежать у меня. — Чжан свернул карту, протянул Ляну. — На этот раз никаких опозданий, брат Лян. Никаких отговорок. Понял меня?

— Понял, Старший Брат.

Чжан кивнул, повернулся к выходу. Огонек трубки поплыл в темноте и исчез.

Лян остался один под разрушенной крышей храма. Дождь усилился, барабанил по обломкам черепицы.

Две клятвы. Два долга. Оба тяжелые, как каменные жернова на шее.

Между двух жерновов зерно перетирается в пыль.

Как выбрать?

Лян поднял взгляд на статую Гуаньинь. В кромешной темноте не видел ее, но знал — богиня милосердия стоит там, с простертой ладонью.

Ответа не было. Только дождь и тишина.

Пора возвращаться в каморку над лапшичной — поспать хотя бы несколько часов перед рассветом, перед новым заданием.

Лян знал: выбора нет. Придется делать оба дела. Тянуть обе ноши, пока хватит сил.

Или рухнуть под их тяжестью.

Утро пришло слишком быстро — дождливое, серое. Лян проснулся от шороха капель по крыше. Пора на задание.

Он умылся холодной водой из кувшина и надел поношенную одежду — грубую серую куртку, соломенные сандалии, широкие штаны. Нужно выглядеть как простой кули в поисках заработка.

Спускаясь по скрипучей лестнице, он ощутил запах бульона — дядя Вэнь уже готовился к открытию лапшичной.

— Рано сегодня, — заметил старик, не поднимая головы от котла. Его голос был будничным, но Лян знал — дядя Вэнь видит все, слышит все, помнит все. Старый шпион никогда не выходит из роли.