Он помог ей встать. Ее лицо исказилось от боли, но она не издала ни звука.

Одеяло сползло с ее плеч, и Лян увидел, что на ней лишь шелковый халат, на котором местами проступила кровь. Он отвел глаза.

— Мне нужно... одеться, — тихо сказала Виктория. — Я не могу идти так...

Сделала шаг в сторону шкафа. Пошатнулась.

— У нас нет времени, — возразил Лян.

— Но я... Я не могу идти в таком виде.

— Европейское платье будет слишком заметно в китайском квартале. А ваша кожа... Ткань прилипнет к ранам, будет причинять боль при каждом движении.

Он снял свою накидку. Протянул ей.

— Наденьте это.

Виктория взяла. Лян отвернулся. Смотрел на свечу, которая все еще горела на окне. За спиной слышался шорох ткани, вздох, похожий на приглушенный стон.

— Готово.

Он обернулся.

Накидка полностью скрывала ее фигуру. Лян взял свою шляпу и осторожно надел ей на голову. Широкие поля спрятали золотистые волосы, прикрыли большую часть лица.

Сойдет.

— Держитесь за меня, — предложил он.

Виктория положила руку ему на локоть. Они двинулись к двери.

Каждый шаг давался ей с трудом — Лян чувствовал, как дрожат ее пальцы. Он шел, подстраиваясь под ее темп, готовый подхватить в любой момент.

Лестница стала тяжелым испытанием. Виктория держалась за перила одной рукой, цепляясь за плечо Ляна другой. Но не останавливалась. Шла. Ступенька. Еще одна. Еще.

Они вышли в сад. Ночной воздух был прохладным, освежающим после душного дома. У калитки стоял Ван Лао.

Старик приоткрыл дверцу, глядя в темноту, будто не замечая их. Лишь когда они поравнялись с ним, тихо произнес по-китайски:

— Мирного пути.

Виктория не поняла слов, но, кажется, уловила смысл — посмотрела на старого дворецкого и прошептала:

— Спасибо.

Калитка закрылась за ними с тихим скрипом, отрезая прошлое от будущего.

Переулками они добрались до китайского квартала. Поначалу Виктория держалась. Опиралась на руку Ляна, дышала часто и тяжело, но шла. Но он чувствовал, как ее шаги становятся медленнее, неувереннее, короче. Как все больше веса она переносит на него.

«Тело на пределе. Она не дойдет».

Они свернули в закоулок, где крыши почти смыкались наверху, образуя подобие туннеля. Виктория споткнулась. Лян подхватил ее под руку, не давая упасть.

Она схватилась за стену.

— Подождите... Немного...

Лян оглянулся по сторонам. Никого, но это ненадолго. Китайский квартал не был безлюдным даже ночью. Кули возвращались с работы, проститутки искали клиентов, пьяницы ковыляли домой из винных домов.

— Нужно идти дальше.

Виктория кивнула, оттолкнулась от стены. Сделала шаг, пошатнулась. Еще один короткий, неуверенный шаг.

Ноги подкосились.

Лян подхватил ее под руки. Она тяжело дышала, лицо серое даже в тусклом свете фонаря.

Шок. Боль. Усталость. Тело больше не выдерживало.

— Простите, — пробормотала она, пытаясь устоять на ногах. — Я просто... немного устала... но я могу идти... могу...

Лян видел — она не может. Еще несколько шагов, и она потеряет сознание.

— Я вас понесу.

— Нет, я могу... — Слабый, бессильный протест. Она все еще цеплялась за остатки гордости.

Он не стал ждать разрешения. Подхватил ее на руки — одной рукой под коленями, другой под спиной — и поднял.

Виктория больше не сопротивлялась. Голова упала ему на плечо, пальцы слабо вцепились в одежду.

Ее дыхание на шее — слабое, прерывистое, как трепет бабочки. Каждый выдох щекотал кожу, посылая мелкую дрожь по спине.

Лян продолжал идти. Запоздалые прохожие бросали на него быстрый взгляд и отводили глаза. Китаец несет кого-то на руках? Обычное дело. Больной родственник... Пьяный друг... Не их проблема.

Виктория потеряла сознание где-то на середине пути.

Лян ощутил, как тело обмякло в его руках. Голова упала на грудь.

«Хорошо. Так ей будет легче. Не будет чувствовать боль».

Фонарь над входом в лапшичную еще горел — дядя Вэнь работал допоздна. Запах лапши и бульона поднимался из открытой двери, теплый, манящий. Лян вспомнил, что со вчерашнего дня ничего не ел. Но есть сейчас было некогда.

Боковая дверь вела на верхний этаж, где Лян снимал комнату. Он поднялся по крутой лестнице, стараясь не потревожить Викторию. Она дышала ровно, погруженная в милосердное беспамятство.

В комнате Лян осторожно опустил ее на циновку. Подложил под голову свою свернутую куртку и накрыл одеялом.

Присел рядом. Нащупал пульс на запястье — слабый, но ровный. Ци истощена, но течет.

Отпустил руку, отступил. Стоял и смотрел на спящую в его комнате женщину.

Золотистые волосы рассыпались по циновке. Лицо — бледное, измученное, но спокойное. Тело получило передышку от боли, от страха, от всего ужаса, который она пережила.

Здесь она в безопасности. Хотя бы сейчас. Хотя бы на эту ночь.

И пока этого достаточно.

Глава 20. Убежище

Сначала были звуки.

Голоса за стеной — резкие, непонятные слоги, сплетающиеся в чужую речь. Скрип половиц под ногами. Мяуканье кошки.

Потом пришли ощущения.

Виктория лежала на чем-то жестком, но не холодном. Тело болело. Каждая мышца, каждая кость. Спину и плечи жгло. Скула пульсировала тупой болью.

Она попыталась открыть глаза. Правый открылся. Левый — с трудом, через боль.

Потолок. Потемневшие балки, толстые и грубо отесанные, тянулись над головой. Ни лепнины, ни хрустальной люстры.

«Где я?»

Виктория попыталась встать, но ребра запротестовали, и она опустилась обратно.

И вспомнила:

Свеча в окне. Лян в дверях спальни. Бегство через сад. Его руки, подхватившие ее, когда ноги отказались идти. Затем — провал.

Виктория медленно повернула голову и осмотрелась. Комната была небольшой — серые стены, низкий столик, окно, закрытое бумажной ставней.

Лян сидел в углу, склонившись над глиняной жаровней. Он неторопливо помешивал содержимое котелка, и по комнате расплывался запах — горький, травяной.

— Я... — хрипло заговорила Виктория.

Лян чуть вздрогнул. Отложил черпак, повернулся.

— Вы очнулись. Хорошо.

Он подошел и опустился на колени рядом с ней.

— Это мое жилище в китайском квартале. Здесь он вас не найдет.

Она попыталась сесть. Мир закружился, поплыл перед глазами. Лян осторожно поддержал ее, помогая подняться. Взял свернутую одежду и подложил ей под спину.

— Как вы себя чувствуете?

Виктория улыбнулась, но поморщилась от боли в разбитой губе.

— Неплохо.

Она смотрела на него — спокойное лицо, темные глаза, в которых не было ни жалости, ни отвращения. Только забота.

— Спасибо, — тихо добавила она. — Что пришли. Что... не бросили меня там.

Лян покачал головой.

— Не благодарите. Я обещал, что приду, если буду вам нужен.

Он вернулся к котелку и осторожно налил дымящуюся жидкость в пиалу. Протянул ей.

— Выпейте. Это поможет от воспаления и боли.

Виктория взяла пиалу, поднесла к губам. Вкус был вяжущим, горьким.

— Что это?

— Травяной отвар. Рецепт из монастыря.

Монастырь. Еще одна тайна в этом человеке, которого Виктория едва знала, но которому доверила свою жизнь.

Она продолжила пить. Горечь оседала на языке, но по телу разливалось тепло — глубокое, вязкое, доходящее до самых кончиков пальцев.

— Нужно обработать ваши раны, — сказал Лян, когда она протянула ему опустевшую пиалу.

— Раны... на спине?

Он кивнул.

— И на плечах. От ремня… или хлыста.

Она помнила смутно. Ричард, стоящий над ней. Удар за ударом. Жгучая боль.

Но чтобы обработать раны, ей придется... снять пеньюар. Или хотя бы спустить до пояса. Оголиться перед мужчиной.

Румянец залил лицо, горячий и стыдный. Ее воспитывали как леди. Раздеваться даже перед мужем было мучением. Что уж говорить о человеке, которого она едва знала?

— Я... я не могу... — пробормотала она.