— Я мог бы взять любую! — Он схватил ее за плечо, дернул вверх, заставляя встать. — Любую! Но выбрал тебя. Вытащил из грязи. Сделал леди.

Виктория стояла, не смея вырваться. Его лицо было в дюйме от ее лица. Она чувствовала его дыхание — горячее, пьяное, затхлое.

— И вот как ты мне платишь! Презираешь! Осуждаешь!

Рука метнулась вперед. Схватила ее за горло. Большой палец лег на гортань. Виктория застыла, едва дыша.

— Я могу все, — тихо прошипел он. — Все. Понимаешь? Сжать посильнее — и конец. И мне за это ничего не будет. Кто поверит, что я убил тебя? Несчастный случай. Слабое сердце. Все будут на моей стороне.

Пауза. Долгая. Мучительная.

Виктория не дышала. Не моргала. Стояла, окаменев.

Ричард резко отпустил ее. Оттолкнул. Она упала обратно на кровать. Съежилась — пытаясь стать незаметнее, меньше.

Ричард выдохнул. Провел рукой по лицу.

— Потуши свечи, — сказал он так обыденно, словно ничего не произошло. — Я хочу спать.

Не раздеваясь, он плюхнулся на матрас и закрыл глаза.

Виктория не двигалась. Лежала на самом краю кровати, боясь дышать. Щека горела. Горло саднило там, где были его пальцы.

Но она осталась цела. Отделалась лишь криками, пощечиной, толчками. Могло быть и хуже. Гораздо хуже.

Она тихо встала, подошла к свечам. Задула одну, вторую. Комнату поглотила темнота.

Затем вернулась и легла на самый край, как можно дальше от Ричарда. Не под одеяло — боясь потревожить.

Тот уже засыпал. Дыхание становилось глубже, ровнее: виски и усталость делали свое дело. Вскоре он захрапел.

Виктория лежала рядом и смотрела в темноту потолка. Все тело было напряжено — каждая мышца, каждый нерв. Не могла расслабиться, хотя угроза миновала. По крайней мере, до утра.

Мысли возвращались снова и снова, как волны, набегающие на берег.

Чужие духи на его рубашке. Он был с другой женщиной. Нормальная жена должна была бы плакать, негодовать, ревновать. А ей — все равно. Абсолютно все равно.

Куда сильнее ее волновало другое. То, что она услышала внизу. Двадцать девушек. Товар. Сингапур.

Виктория закрыла глаза, но это не помогло. Картины все равно приходили — яркие, страшные, невыносимые.

Девушки, вырванные из домов. Связанные. Брошенные в трюм корабля. В ужасе, в темноте, в тесноте. Проданы. В рабство? В бордели?

Неважно. Любой вариант был кошмаром. Судьбой хуже смерти.

Чем моложе, тем лучше.

Виктория открыла глаза, повернула голову, посмотрела на Ричарда в темноте.

Он спал на спине. Из приоткрытого рта вырывался размеренный храп.

Мой муж.

Она думала, что знает его. Домашний тиран. Жестокий супруг, избивающий жену за закрытыми дверями. Это было ужасно, невыносимо. Но это?

Он не просто бьет меня.

Он преступник. Работорговец.

Англия запретила работорговлю полвека назад. Это преступление — против закона, против морали, против Бога.

А Ричард планирует похитить двадцать девушек и продать. Обсуждает это с Харгрейвзом за виски. Смеется. Радуется будущим барышам.

Я его ненавижу.

Впервые за три года Виктория позволила себе эту мысль.

Не «у нас трудности в браке». Не «он бывает резок».

Я его ненавижу.

За страх. За боль. За унижение. За то, что превратил ее жизнь в кошмар.

А теперь еще и за это. За двадцать девушек, которых похитят, продадут, обрекут на такие страдания, что Виктория содрогалась от одной только мысли.

И теперь она знает о его планах. Могла бы предотвратить преступление. Спасти двадцать жизней. Но как?

Жалобы жены на мужа никто не воспримет всерьез. Ричард — герой войны, бравый офицер, джентльмен. Ее слово ничего не стоит против его.

Китайские власти? Виктория не знала языка, не знала, к кому обратиться. Не понимала, как устроена их система. И станут ли они вообще слушать англичанку?

Более того — у нее нет доказательств. Подслушанный разговор? Это ничего не доказывает. Ричард скажет, что она ослышалась. Или выдумала. Истеричка, мстящая мужу.

Я бессильна.

Она посмотрела в окно. Небо за стеклом светлело — приближался рассвет. Где-то в деревне двадцать девушек просыпаются в своих домах. Умываются. Завтракают. Смеются.

Еще не зная, что через несколько дней их привычной жизни настанет конец.

Виктория закрыла глаза. Губы беззвучно зашевелились:

— Помоги мне. Дай мне мужества. Подскажи, что делать. Как это остановить?

Она не знала, услышит ли Бог ее молитву. Поможет ли. Одно только знала наверняка:

Я должна это предотвратить!

Глава 11. Враг моего врага

Старый сампан покачивался на мутной воде Хуанпу. Лян сидел неподвижно, словно дремлющий лодочник после долгого дня работы. Но его взгляд сквозь прорехи соломенной шляпы был прикован к дому на набережной. Красная черепица. Светло-желтые стены. Два окна на втором этаже — одно из них кабинет.

Там должна быть карта. План рейда. Название деревни. Хоть что-нибудь.

— Двадцать крестьянок не стоят того, чтобы ставить под угрозу всю операцию, — сказал прошлой ночью Чжан Вэньбо. — Я отправлю запрос в Небесную Столицу. Пока не ответят — ничего не предпринимай.

— А если ответ придет слишком поздно?

Чжан затянулся трубкой. Выпустил дым.

— Тогда двадцать женщин будут потеряны. Такова цена войны, брат Лян.

Лян стиснул кулаки, вспоминая эти слова. Чжан Вэньбо, глава шанхайской ячейки, говорил, как генерал, просчитывающий потери на поле боя. Двадцать женщин против тайпинской шпионской сети. Простой расчет.

Но для Ляна это не было расчетом.

Это было клятвой, данной умирающей сестре: «Спаси хоть одну девушку от этой участи. Обещай мне».

— Обещаю, — беззвучно повторили его губы сейчас.

Чжан Вэньбо тоже потерял сестру — он сам сказал об этом в редкий миг откровенности. «Я и сам бы хотел спасти каждую женщину, каждого ребенка. Но на войне приходится делать выбор».

Лян сделал свой выбор сегодня, когда решил прийти сюда. Нарушить приказ. Проникнуть в дом Кэрроу. Найти информацию любой ценой.

Сумерки сгущались. В темной воде дрожала россыпь огней — окна домов, бумажные фонари на джонках, далекие огни варварских кораблей.

Дом Кэрроу постепенно погружался во тьму. Лян ждал. Терпение — первая добродетель шпиона.

В окне гостиной вдруг мелькнул силуэт. Тонкий, женский. Фигура подошла к стеклу и застыла — словно нарисованная тушью на шелке.

Виктория.

Лян не видел лица, только контур в освещенном окне — плечи, наклон головы. Что-то в этой неподвижности было странным. Не женщина, любующаяся вечерней рекой. Что-то другое. Печальное. Одинокое. Как птица в клетке, смотрящая в небо.

— Не мое дело, — сказал себе Лян, отводя глаза. Но через мгновение взгляд снова вернулся к окну. Силуэт медленно отступил вглубь комнаты и исчез.

Лян выдохнул — не заметил, что задерживал дыхание.

Час Собаки подходил к концу. Набережная давно опустела. Из переулка послышался топот носильщиков. Они поднесли к дому паланкин, опустили на землю.

Лян увидел, как Виктория вскочила с кресла. Метнулась к окну. Выглянула. Потом быстро отступила в центр комнаты и застыла в ожидании.

Из паланкина вылез Кэрроу. Оперся о раму, покачнулся. Выпрямился слишком резко, едва не потеряв равновесие.

Пьян.

Дверь открыл старик-дворецкий. Кэрроу вошел в дом.

Вскоре в окне появился его силуэт. Лян наблюдал за ними словно в театре теней. Кэрроу пересек комнату, остановился перед Викторией. Он говорил — резкие жесты, взмахи рукой. Она стояла неподвижно. Потом он оттолкнул ее за плечо — небрежно, как ненужную вещь. Виктория покачнулась и отступила.

Лян отвел глаза.Не его дело. Не его.

Через какое-то время свет в гостиной погас, а вскоре весь первый этаж погрузился во тьму — слуги, должно быть, тоже легли спать.

Час Свиньи медленно тек к концу. Лян ждал. Пока пьяный Кэрроу провалится в тяжелый сон. Пока дом окончательно затихнет.