Они помогли ей опуститься на диван. Она часто и неглубоко дышала, борясь с наползающей темнотой.

Ван Лао выпрямился, повернулся к двери и крикнул что-то по-китайски. По интонации Виктория догадалась: зовет Ли Мэй, велит принести воды.

— Простите, — пробормотала она. — Я просто... встала слишком резко.

— Позвольте проверить ваш пульс, мэм, — попросил Лян. — Я немного изучал медицину.

Ван Лао оценивающе посмотрел на него, затем слегка кивнул.

Виктория нерешительно протянула Ляну руку. Тот присел на край дивана, осторожно взял ее запястье.

И тут рукав ее платья задрался, обнажая синяки.

Пальцы Ляна на ее пульсе замерли.

Виктория попыталась отдернуть руку, но он ее удержал — бережно, но твердо.

Их взгляды встретились.

Его глаза были темными, почти черными — миндалевидной формы, непохожими на привычные ей английские с их серостью или голубизной. У внешнего уголка левого глаза, темнела родинка — небольшая, но заметная.

Он смотрел на нее с пониманием — тихим, безоговорочным.Он знал. Знал, откуда синяки, как они появились, что они означают.

Но вслух лишь произнес:

— Пульс слабый. Тонкий, как нить. — Он помедлил. — Недостаток крови и ци. Тело и дух... не в покое.

Он отпустил ее руку и отстранился.

Виктория поспешно одернула рукав, пряча синяки. Щеки обожгло стыдом. Чужой человек увидел. Узнал.

Лян отвел взгляд — тактично, давая ей время прийти в себя. Но что-то в его лице оставалось жестким — скулы, линия рта.

В гостиную вошла Ли Мэй и с легким поклоном протянула Виктории стакан. Виктория взяла его обеими руками — пальцы все еще дрожали — и поднесла к губам.

Пока она пила, Лян что-то говорил служанке по-китайски — короткие, четкие фразы. Ли Мэй внимательно слушала и кивала.

Потом он повернулся к Виктории:

— Я объяснил где найти одну аптеку. Там продают мазь из целебных трав. Ускоряет заживление... случайных ушибов.

Виктория покраснела. «Случайных». Они оба знали правду.

— И травяной сбор для чая. Успокаивает, помогает уснуть, — добавил Лян и уточнил, коротко взглянув ей в глаза: — Только травы, мэм. Никакого опиума.

При слове «опиум» его челюсти сжались. Что-то темное промелькнуло в глазах — горечь? Боль? Виктория не успела понять.

— Спасибо, — прошептала она.

Служанка поклонилась и вышла. Ван Лао остался у двери.

— Вам лучше? — спросил Лян.

— Да, — Виктория заставила себя выпрямиться. — Благодарю вас.

Лян поднялся, расправляя складки халата. Лицо снова стало невозмутимым.

— Мне следует идти, — сказал он. — Вернусь вечером. Прошу прощения за беспокойство.

Виктория кивнула, не в силах ничего произнести.

Лян поклонился и направился к двери. Ван Лао последовал за ним, чтобы довести до выхода.

Виктория осталась в гостиной одна.

Сквозь шторы пробивался луч полуденного солнца, рисуя золотистый прямоугольник на ковре. Снаружи доносились крики торговцев, звон колокольчиков, плеск воды.

Она прикоснулась к запястью — там, где его пальцы проверяли пульс, где он увидел синяки.

Чужой человек теперь знал. Китаец, с которым она была едва знакома.

И странным образом это не усиливало стыд. Наоборот — словно тяжесть, которую она несла в одиночестве, стала чуть легче от того, что кто-то другой узнал правду.

«Он видел, — подумала Виктория, — понял».

И не отшатнулся.

Впервые за многие месяцы в ее сердце затеплилось нечто — нет, не надежда.

Но осознание.

Что, возможно, за стенами ее клетки существует мир, где не все подчиняется жестоким правилам Ричарда.

Мир, где кто-то может увидеть ее настоящую — и не осудить.

Глава 7. Мутная вода

Лян Юньфэй выходил из дома Кэрроу с ощущением, будто что-то внутри сдвинулось с места — словно камень, лежавший неподвижно годами, вдруг покатился вниз.

Солнце било в глаза, отражаясь от беленой штукатурки особняков, от медных табличек, от лакированных экипажей, в которых восседали заморские дьяволы — фаньгуи, как их называли в китайском квартале.

Воздух был тяжелым, густым. Речная влага Хуанпу смешивалась с запахами чужого мира: конский навоз, сигарный дым, жирная пища с кислым молочным душком. А еще — железо, порох, оружейное масло. Запах завоевателей.

Лян шел медленно, как и положено покорному переводчику. Голова склонена, коса болтается по спине — та самая коса, что он каждое утро заплетал с ненавистью, горькой, как полынь.

Но внутри мысли метались, словно птицы в клетке.

Синяки.

Темные отметины на ее запястьях — словно впечатавшиеся в кожу браслеты. Лян знал, откуда они. Видел вчера, как она вся сжалась, по ошибке предложив ему чай, как затравленно посмотрела на мужа. Сегодня — как вздрогнула от проезжающего экипажа за окном.

Виктория Кэрроу была англичанкой. Женой офицера-завоевателя. Представительницей той самой расы, что принесла опиум в Китай, унизила Поднебесную, сожгла Летний дворец.

Лян должен был ненавидеть ее. Должен был видеть в ней лишь врага — одну из тех, с кем он поклялся бороться.

Но когда он коснулся ее запястья, проверяя пульс, когда она смотрела на него своими светло-голубыми глазами, полными страха и стыда, когда торопливо одергивала рукав, пытаясь скрыть синяки — он увидел не англичанку. Он увидел жертву. И захотел защитить.

Это было неправильно. Опасно. Настоятель монастыря когда-то учил его: «Сострадание — великая добродетель, но оно не должно ослеплять воина. Научись видеть чужую боль, но не позволяй ей отвлечь тебя от пути».

Лян остановился у края набережной, оперся руками на хлипкие деревянные перила. Берег здесь был укреплен сваями и досками, между которыми хлюпала грязная вода.

По Хуанпу скользили сампаны — плавучие дома речного народа танка. Они жили, рожали детей, умирали на воде, не зная ничего, кроме реки. А дальше качались на волнах корабли варваров — черные, грозные, с пушками, направленными на город.

«Ее судьба не должна тебя волновать, — сказал себе Лян, глядя на воду. — Твой долг — служить Небесному Царству. Изгнать маньчжурских захватчиков и западных варваров. Одна англичанка ничего не значит в этой войне».

Но в памяти всплывало ее лицо — бледное, изможденное. Когда она начала падать, он инстинктивно поймал ее, и ощутил под пальцами какая она хрупкая — словно фарфоровая ваза, которую легко разбить.

В монастыре его учили чувствовать поток ци в человеке, и в ее теле этот поток был слабым, прерывистым, как дыхание умирающей птицы. Истощение от постоянного страха, от насилия, от необходимости притворяться.

Лян стиснул перила.

Не думай о ней!

Но образ не отпускал.

Потому что она напомнила тебе о Мэйхуа.

Мэйхуа, которая умерла у него на руках, прошептав: «Спаси тех, кого еще можно спасти».

И Виктория Кэрроу, с ее синяками и испуганными глазами, разбудила в нем что-то, что он думал, уже похоронил глубоко. Желание защитить.

«Ты не можешь ее спасти, — холодно сказал голос разума. — Она чужая. Вмешаешься — только навредишь ей и себе. Твоя миссия важнее».

Лян разжал пальцы. Выпрямился. Солнце стояло высоко — час Лошади подходил к концу. Кэрроу вернется к часу Собаки. Значит, у него еще есть время до встречи.

Встречи, на которой британский капитан расскажет о своих планах.

Лян вернулся к дому Кэрроу на закате. Небо на западе пылало розовым и золотым, резкие тени особняков рассекали набережную на полосы света и тьмы.

Он встал неподалеку от дома, прислонившись спиной к забору соседнего здания. Китайцу не пристало ждать у парадного входа.

Дом Кэрроу — два этажа, светло-желтая штукатурка местами потемнела от влаги. Массивный, квадратный, без резных карнизов и изящества китайских крыш. Варвары строят грубо, но прочно.

Лян наблюдал за улицей, отмечая детали: британский патруль, торговец сладостями в конце переулка, индийский наемник в тюрбане у соседних ворот. Привычка шпиона — замечать, запоминать, читать местность словно карту: где опасность, а где путь к отступлению.