Подземный ход, казалось, не кончался. Запах плесени въедался в легкие, где-то звонко капала вода. Виктория шла и думала об одном:быстро или медленно? Говорят, если палач умелый, то быстро. Говорят...

И вдруг — воздух изменился.

Затхлость отступила. Пришло что-то живое, влажное, с привкусом тины и открытого пространства. Виктория подняла голову — туда, откуда тянуло этим новым воздухом.

Стражницы остановились. Звяканье ключей, поворот замка, скрип несмазанных петель.

Запах ударил в лицо: вода, рыба, мокрое дерево. Река.

С глаз стянули повязку. Виктория невольно зажмурилась. Стояла так секунду, две — чувствовала на лице свежий ветер, слышала, как плещет вода и перекликаются чайки.

Открыла глаза.

Из ослепительной белизны сначала проступила Янцзы — широкая, мутная, с медленным течением, которое несло водоросли и пену.

На пристани стояла фигура.

Темный плащ, надвинутый капюшон. Спиной к Виктории — неподвижно, глядя на реку. Утренний туман стелился над водой, размывал очертания, делал силуэт зыбким, почти нереальным.

Сердце встрепенулось в груди.Неужели это...

Фигура медленно повернулась.

Плащ качнулся. Рука поднялась — неторопливо, без спешки — и откинула капюшон.

Виктория увидела лицо.

И первым, что она различила в утренней дымке, был взгляд. Спокойный, оценивающий, с усмешкой в уголках губ.

Он наслаждался.

Видел ее лицо и наслаждался.

— Виктория, — мягко произнес он. — Моя дорогая жена.

Это не может быть правдой! Это кошмарный сон! Я сплю и сейчас проснусь!

Но она не просыпалась.

Он сделал шаг вперед. Потом еще. Запах ударил в лицо раньше, чем Виктория успела отшатнуться — кедр и бергамот, тяжелый, до тошноты. И три года вернулись разом — не воспоминаниями, а ощущением: мурашками по коже, сжавшимся желудком, замиранием сердца.

Липкий, въедливый страх — тот самый, что заставлял прислушиваться к шагам в прихожей еще до того, как он открывал дверь. Угадывать его настроение по тому, как скрипит половица. Готовиться.

Виктория не могла говорить — слова застряли в горле. Только смотрела на это лицо, что преследовало ее в кошмарах, на эти глаза, холодные, как зимний лед.

Ричард протянул руку, коснулся ее щеки. Виктория дернулась, но наткнулась спиной на стражницу позади.

Пальцы небрежно взяли ее за подбородок, задрали лицо вверх. Виктория смотрела в эти светлые, пустые глаза и слышала в ушах собственный оглушительный пульс.

— Где... — хрипло выдавила она. Осеклась.

Его глаза блеснули тем особым удовольствием, которое он испытывал, когда причинял боль.

— Твой китаец? — слово из его уст прозвучало как плевок. — Мертв, дорогая.

Из нее вырвался звук — странный, животный, не похожий ни на что человеческое.

— Ты лжешь, — прошипела она.

— Зачем мне лгать? — Он наклонился ближе, окутывая ее удушливым смрадом табака. — Твоего спасителя больше нет. Наши китайские друзья о нем позаботились.

Пальцы сжали подбородок сильнее.

— Думала, я тебя не найду? Идиотка. Ты никуда от меня не денешься.

Он резко отпустил, почти отшвырнул ее от себя. Виктория упала бы, если бы не натолкнулась на стражницу.

Ричард одернул плащ и взял ее под руку.

— Идем.

Виктория пошла. Ноги двигались сами — три года намертво вбили в нее это правило: когда он говорит «идем», ты идешь. Он придерживал ее под локоть — не грубо, почти бережно, для тех, кто смотрит со стороны. Любящий муж, нашедший заблудшую жену.

У края пристани покачивалась шлюпка. Ричард шагнул первым, протянул руку. Виктория спустилась сама, не коснувшись его ладони. Он не настаивал.

Шлюпка отошла от берега. Гребцы работали молча, весла входили в воду почти без звука. Янцзы была тяжелой и серой, у весел курчавились мелкие буруны. Виктория смотрела на воду — внутри было то ватное оцепенение, когда слишком много всего навалилось, и ни одна мысль не может дойти до конца.

Они обогнули заросший ивняком островок. За ним притаился пароход. Высокий, темно-серый, с гребными колесами и трубой, из которой тянулась струйка дыма. На носу и корме грозно чернели орудия на поворотных станках.

Шлюпка подошла к борту, спустили веревочный трап. Ричард поднялся первым, кивнул Виктории.

Она полезла следом — руки держались за веревку, нога находила перекладину, потом следующую. Тело делало все само, без ее участия. В голове царила пустота.

Палуба. Скрипучие доски под ногами. Матросы молча расступались перед ней.

Бергамот и кедр не отпускал — Ричард говорил что-то офицеру у мачты. Виктория стояла в шаге от него и не слышала ни слова. Смотрела на воду за бортом — равнодушную, мутную.

Юньфэй мертв.

Мысль пришла без предупреждения — тихо, почти спокойно, и именно эта тишина была страшнее всего. Не крик. Не надрыв. Просто факт, который лег на дно — тяжелый, холодный, окончательный, как гроб, опущенный в могилу.

Она смотрела на воду и думала о его руках. О том, как он держал ее лодыжку у водопада — осторожно, почти не дыша. О нагретом камне на холме над рапсовыми полями. О словах в записке:держись .

Она держалась. Зачем теперь?

Пароход дрогнул. Машина внизу ожила — глухой, ритмичный удар, потом ровный гул, от которого завибрировала палуба под ногами. Гребные колеса начали медленно вращаться, взбивая белую пену.

Нанкин исчезал.

Сначала — пристань, потом городская стена, потом крыши, потом верхушки дворцовых башен, что таяли в утреннем мареве одна за другой. Город, который держал ее в клетке. Город, в котором осталсяон .

Виктория смотрела на берег, пока он не растворился в тумане, как будто его никогда не было. Как будто ничего не было. Ни ночи в разрушенном храме, ни нагретого камня, ни его голоса, ни его рук.

Только река. Только туман. Только запах кедра и бергамота за спиной.

И внутри — пустота, в которой больше не осталось ничего живого.

Глава 37. Вниз по течению

Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке.

Виктория стояла посреди каюты. Низкий потолок, узкая койка, потемневшая деревянная обшивка. Иллюминатор — мутный круглый глаз, за которым плыло молочно-белое марево: небо или туман, не разобрать.

Снизу, сквозь пол и ребра шпангоутов, шел мерный удар паровой машины. Тук-тук-тук. Он отдавался не в ушах — в подошвах ног, в костях. Словно чужое сердце.

Виктория подошла к койке и села. Она не чувствовала усталости. Не чувствовала страха — того острого, животного страха, что гнал ее через подземный ход, через темноту, через холодный предрассветный воздух над рекой. Страх ушел. Осталось что-то другое — плотная тишина, которая заполнила место, где раньше было все остальное.

Твой китаец мертв.

Слова Ричарда всплыли сами — с той же небрежной интонацией, как будто он говорил о сломанной вещи — и погасли. Не отозвались ничем. Она ждала боли, как ждут удара, зная, что он неизбежен. Но боли не было. Было только это молчание внутри — холодное, окончательное, как промерзшая могильная земля.

«Тук-тук-тук», — стучала паровая машина. Лопасти гребных колес шлепали о воду снаружи. Где-то над головой прошли шаги, остановились, двинулись дальше. Голоса — неразборчивые, деловитые. Смех.

Виктория попыталась вспомнить лицо Юньфэя.

Оно пришло сразу — спокойное, сосредоточенное, с родинкой у левого глаза. Его руки — сильные, но осторожные, как будто он боялся причинить боль. Она и не знала, что прикосновение может быть таким — не требовательным, берущим, а просто нежным.

Образ постоял — и тихо ушел в темноту.

Мертв .

Виктория посмотрела на свои руки.

Шелк был испачкан землей, рукав надорван у запястья. Она не помнила, где его порвала. Должно быть, в подземном ходе, когда стражницы вели ее со связанными глазами — она тогда почти ничего не замечала, только думала: быстро или медленно? — и ждала конца.

Конец оказался Ричардом.