Ричард — супруг, которому она принадлежала по всем законам — божьим и человеческим. Насиловал ее, избивал, унижал. И это было его священное право.

Лян — китаец, которого приличное общество не считало за человека. Он мог сделать с ней все что угодно прошлой ночью, когда она была без сознания. Но он только лечил ее раны. Поил отваром. Защищал.

Виктория закрыла глаза. За стеной — просыпался Шанхай. Где-то ее искал Ричард. Где-то разгорался скандал.

А она сидела в маленькой серой комнатке и больше не чувствовала стыда.

Только странное, пугающее ощущение: впервые за три года она там, где должна быть.

Дверь открылась. Лян вошел с подносом в руках. Поставил его на столик и сел напротив.

Виктория посмотрела на миску. Лапша — длинная, белая, плавающая в прозрачном бульоне. Кусочки мяса. Колечки зеленого лука. Что-то еще — бледно-желтое, хрустящее на вид. Запах острый, пряный, с нотками имбиря и чеснока. Виктория почувствовала, как сжимается желудок. Когда она ела последний раз?

На подносе лежали две пары палочек — тонкие деревянные, потемневшие от использования. Как ими есть?

Она взяла палочки, попыталась подцепить лапшу. Палочки разошлись в стороны. Лапша упала обратно в бульон.

— Позвольте показать.

Лян протянул руку. Медленно, давая ей время отстраниться, если захочет.

Она не отстранилась.

Лян взял ее правую ладонь. Его пальцы были теплыми, чуть грубоватыми на ощупь. Одну палочку он расположил, опирая на безымянный палец.

— Эта палочка неподвижна. Держите вот так.

— А эта, — он вложил вторую палочку выше первой, — двигается. — Он направил ее пальцы. — Видите? Верхняя палочка зажимает еду, нижняя держит. Попробуйте.

Лян отпустил ее руку. Виктория подцепила кусочек мяса. Осторожно подняла.

Мясо не упало.

Она откусила. Вкус — пряный, соленый, непохожий на английскую еду. Но... приятный. Неожиданно приятный.

Прожевав, она посмотрела на Ляна. Он наблюдал за ней с легкой улыбкой в уголках губ. Не насмешливой. Просто... теплой.

— Хорошо. Теперь попробуйте лапшу.

Виктория попыталась. Лапша была сложнее — длинная, скользкая. Несколько раз падала обратно в миску, но Лян терпеливо поправлял ее хват.

И ни разу не рассердился. Ни разу не закатил глаза.

Ричард бы уже кричал. Может, даже ударил. Уж точно сказал бы что-нибудь унизительное, заставил почувствовать себя никчемной, неспособной к самым элементарным вещам.

Лян же просто учил ее. С терпением. С добротой.

Бульон был горячим, острым, согревал изнутри. С каждым глотком Виктория чувствовала, как возвращается к жизни.

— Можно задать вопрос? — заговорил Лян, когда трапеза подошла к концу.

Виктория подняла взгляд. Кивнула.

— Вы... до замужества... есть ли у вас семья? Друзья? Кто-нибудь, к кому вы можете обратиться?

Вопрос был простым, но за ним скрывалось то, о чем Виктория не хотела думать.

Что будет дальше?

Она отставила миску.

— Мать. В Англии. Но... она зависит от денег, которые присылает Ричард. Вряд ли она мне поможет. Да и как туда добраться?

Лян слушал, не перебивая.

— Друзей здесь нет, — продолжила Виктория. — Все думают, что Ричард — идеальный муж. Джентльмен.

Ее голос дрогнул.

— Если я пойду к консулу, в полицию, куда угодно... они вернут меня ему. Жена принадлежит мужу. Это закон.

Что-то сжалось в груди. Тугой узел, который становился все туже.

«Я не могу вернуться. Он убьет меня».

Сердце забилось отчаянно — бум, бум, бум — так быстро, что сливалось в один сплошной гул.

«Я не могу уехать. У меня ни денег, ни документов».

Виктория попыталась вдохнуть глубже. Не получилось — грудная клетка не расширялась, будто стянутая корсетом.

«Мне не к кому обратиться… Некуда идти...»

Руки затряслись. Пальцы онемели, покалывало, как иголками. Пот выступил на лбу, на верхней губе.

Мысли сыпались одна на другую, спотыкались, теряли смысл:

Некуда идти не к кому обратиться погибла Ричард найдет убьет нет выхода ловушка всегда была ловушка думала сбежала но нет нет нет нет...

— Дышите. — Голос Ляна прорезал туман, как маяк в бушующем море. — Медленно. Вдох.

Виктория попыталась. Вдох получился резким, судорожным, как у утопающего, вынырнувшего на из воды.

— Выдох.

Она выдохнула — неровно, дрожаще.

— Еще раз. Медленнее. Вдох через нос. Считайте до четырех.

Его голос был якорем. Единственной опорой в мире, который разваливался на куски.

Виктория цеплялась за этот голос, за эти простые инструкции. Вдох. Раз. Два. Три. Четыре. Выдох.

Постепенно паника отступила. Сердцебиение замедлялось. Мир снова обретал четкость. Виктория сидела, закрыв глаза, считая вдохи и выдохи, и чувствовала, как тяжесть в груди отступает.

Когда она открыла глаза, Лян смотрел на нее спокойно, без осуждения.

— Простите, — пробормотала она.

— Вам не за что извиняться.

Он поднялся, взял глиняный чайник с жаровни, налил чай в две маленькие пиалы. Протянул одну ей.

— Ваш муж не знает, где вас искать. Он думает, что вы беспомощны, и не протянете в китайском квартале и дня. Он думает, что вы испугаетесь и побежите к своим.

В его голосе была уверенность, которая согревала.

— У меня есть связи. Люди, которые могут помочь. Мы что-то придумаем.

Он сказал «мы». Не «вы». Как будто это была их общая проблема.

Виктория смотрела на него, и в груди что-то шевельнулось. Быть может, надежда. Дышать стало легче.

Они помолчали. Лян допил чай, поставил пиалу на столик. Встал.

— Мне нужно ненадолго уйти. Принесу вам одежду. Китайскую. Так вы будете менее заметны.

Он подошел к двери, остановился. Повернулся к Виктории. Лицо было серьезным.

— Не выходите из комнаты. Не подходите к окну. Если кто-то постучит — не отвечайте. Молчите, и они уйдут.

Виктория кивнула, чувствуя, как возвращается страх.

— Там… если понадобится... — Лян указал в сторону ширмы в углу. — Я вынесу, когда вернусь.

Виктория почувствовала, как краска заливает лицо, но он уже отвернулся, избавляя ее от необходимости отвечать.

Дверь тихо закрылась.

Тишина обрушилась мгновенно, тяжело. Виктория привалилась к стене.

Вернись! Пожалуйста, вернись! Я не хочу быть одна.

Глава 21. Час Быка

Лян шел по переулку с коромыслом на плечах. Согнутая спина, шаркающая походка — еще один кули, на которого никто не смотрел.

Но под маской покорности кипели мысли.

Что я наделал?

Нарушил все правила. Все наставления, которые ему дали, отправляя в Шанхай.

«Никогда не привязывайся. Никогда не позволяй чувствам управлять твоими решениями. Твоя жизнь принадлежит не тебе. Она принадлежит делу. Помни это, брат Лян. Помни, или умрешь».

Он помнил. Три года держал эту истину в сердце. Не привязывался. Не сближался. Держал дистанцию со всеми — с торговцами, с которыми работал, с британцами, для которых переводил, даже с тайпинами, которые были частью сети. Призрак, тень, облако на ветру. Сегодня здесь, завтра исчез, не оставив следа.

А сейчас?

«Сейчас у меня в комнате англичанка. Женщина, которую разыскивают по всему городу».

Лапшичная — тайное убежище. Дядя Вэнь прячет здесь агентов, передает сообщения, хранит оружие. Если придет патруль, то найдут не только беглянку.

Найдут все.

Один неосторожный шаг, и вся шанхайская сеть тайпинов рухнет.

Из-за меня.

Лян дошел до перекрестка, остановился в тени, изображая отдыхающего работягу. Мимо проехала телега, запряженная буйволом. Два британских солдата прошли по противоположной стороне. Лян не шевельнулся, не поднял головы, ждал, пока они скроются за углом.

Сегодня утром, покупая лапшу у дяди Вэня, он оставил сигнал. Среди медяков, которыми расплачивался, была монета с почти незаметной царапиной — знак, понятный только своим.