Прошел час, может, два. Виктория дремала, прислонившись к борту, когда ее разбудил удар гонга.

Она открыла глаза. Паруса опускали, джонка замедлялась. Пассажиры тревожно переглядывались.

Лян напряженно всматривался вдаль.

— Что? — прошептала Виктория.

Он медленно повернулся к ней.

— Патруль. Не двигайтесь. Не смотрите на них.

Крепко сжал ее руку.

Виктория замерла. Среди скрипа снастей и плеска воды она вдруг услышала — «чух-чух-чух».

Паровой катер. Быстрый, маневренный.

Британский.

«Они нашли меня! Их послал Ричард! Он знает, что я здесь!»

Катер сбросил ход, и бурлящая от винта вода успокоилась. Матрос на носу подцепил край джонки багром. Два судна столкнулись с глухим стуком.

Палуба качнулась — кто-то поднимался на борт.

— Проверка! Разыскивается европейская женщина.

Викторию бросило в пот. Липкий, холодный. Сердце забилось так сильно, что загрохотало в ушах.

Нет-нет-нет!

Капитан что-то ответил по-китайски.

— Не понимаю твоей тарабарщины! — рявкнул офицер.

Виктория опустила голову так низко, что видела только собственные колени. Лян застыл рядом — статуя, высеченная из камня. Лишь рука, сжимающая ее руку, была теплой, живой.

Шаги по палубе — уверенные, тяжелые. Офицер осматривал джонку.

— Европейцы на борту? Мы ищем английскую женщину.

Старик-рулевой заговорил на пиджине:

— Нет англичанин. Моя смотри — только китаец. Плыть Чжэньцзян.

— Посмотрим.

Шаги приближались к навесу.

Виктория не дышала. «Боже, помоги! Боже, спаси! Пусть он не смотрит сюда. Пусть пройдет мимо».

Тень упала на циновку перед ней.

Все замерли. Дети притихли. Даже младенец на руках у матери перестал хныкать.

Офицер оглядывал пассажиров. Виктория ощущала его взгляд как змею — скользкую, холодную, медленно подползающую к ней.

— Эй ты! — окликнул он. — В шляпе.

Он подошел, и Виктория увидела носки до блеска начищенных сапог.

— Посмотри на меня!

Она не шелохнулась. Каждая мышца окаменела. Дыхание остановилось.

— Я сказал — посмотри на меня! — раздраженно повторил офицер.

Лян заговорил по-китайски — быстро, покорно.

— Что он лопочет? — офицер обернулся к рулевому.

Тот начал переводить:

— Он говорить — сестра немой. Не слышать, не говорить. Деревня гореть. Солдат убить семья. Она видеть. Страх приходи. Голос потерять.

— Немая? — недоверчиво переспросил офицер.

Старуха, сидящая рядом, тоже заговорила, возмущенно размахивая руками.

— Она говорить — твоя солдат жги деревня, бей люди, — переводил рулевой. — Много-много убивай! Зачем приходи? Твоя плохой! Моя говори — уходи!

Офицер молча выслушал, потом презрительно сплюнул на палубу.

— Тупые мартышки.

Развернулся, вышел из-под навеса.

— Никого, сэр! — крикнул кому-то на катере. — Одни желтомордые ублюдки!

Шаги удалились. Гребной винт ожил — катер отчаливал.

Капитан ударил в гонг. Матросы подняли паруса, и джонка медленно поплыла, набирая ход.

Виктория все еще не двигалась. Не могла. Тело одеревенело.

Лян сжал ее руку.

— Все позади, — прошептал он. — Вы справились.

Она выдохнула. Воздух вырвался из легких, как будто она задерживала дыхание целую вечность.

К вечеру река изменилась.

Виктория почувствовала это раньше, чем увидела. Джонка качалась иначе — сильнее, размашистее. Волны были выше, плескались громче.

Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Виктория зажмурилась, прижав руку ко рту. Пошатываясь, выбралась из-под навеса на открытую палубу.

Соленый ветер ударил в лицо. Она схватилась за борт, дыша поверхностно, часто.

За спиной раздались шаги.

— Смотрите на горизонт, — посоветовал Лян. — Не вниз. Так будет легче.

Она подняла взгляд. Нашла линию горизонта — размытую, но различимую. Смотрела на нее, медленно вдыхая прохладный воздух.

Что-то коснулось ее руки. Лян протягивал сушеную сливу.

— Разжуйте, — сказал он. — Не спеша.

Она взяла сливу. Положила в рот и поморщилась — кислятина. Но тошнота действительно начала отступать.

Лян стоял рядом, не уходил.

Виктория выпрямилась, вытерла рот тыльной стороной ладони. Посмотрела вперед.

Хуанпу вливалась в нечто огромное, безграничное. Берега расходились так широко, что почти терялись вдали. Вода сливалась с небом на горизонте.

Янцзы.

Десятки судов качались на волнах — джонки, сампаны, европейские корабли. Крошечные на фоне простора.

Шанхай остался позади. Ричард, дом, прошлая жизнь.

Впереди — неизвестность.

— Как вы? — тихо спросил Лян.

Виктория взглянула на него. На это спокойное лицо, на темные глаза, в которых светилась забота.

Улыбнулась.

— Жива.

Уголки его губ дрогнули в ответ:

— Это главное.

Они стояли рядом, глядя на реку.

Слепящее солнце вдруг пробилось сквозь облака. Вода вспыхнула золотом. Мгновение света, мимолетное и прекрасное — а потом тучи снова сомкнулись.

Но Виктория успела увидеть.

Красоту. Надежду.

Свободу.

Глава 24. Кровь и луна

Виктория не мылась четыре дня.

Волосы слиплись под платком, кожа чесалась. Поднимая руки, она чувствовала кислый запах пота из подмышек.

Вымыть тело или хотя бы обтереться водой? Но где? На палубе, на виду у матросов? Под навесом, где теснятся пятнадцать человек?

Даже лицо не умыть — вода смоет желтую краску, обнажит бледную кожу европейки. Да и речная вода была отвратительной. Мутная, пахнущая рыбой и тиной. Чистая вода, которую набирали на берегу, шла на чай и еду. Запасы были невелики — капитан экономил каждую каплю.

Но хуже всего было справлять нужду.

Вместо уборной — дыра в борту, отгороженная драной занавеской. Присесть над дырой, держась за веревку, пока джонка качается на волнах. Никакого уединения.

Виктория краснела от стыда каждый раз. Но выбора не было.

Джонка медленно ползла против течения. Иногда под парусами, чаще — на веслах. На мелководье ее тащили бурлаки — тощие оборванцы брели, согнувшись до самой земли.

Пейзаж за бортом почти не менялся — коричневая вода, несущая мусор, и ветки. Затопленные рисовые поля блестели под солнцем, как разбитые зеркала. На отмелях сидели белые цапли — неподвижные, как фарфоровые статуэтки.

Берега несли следы войны. Уцелевшие дома перемежались с черными остовами сожженных. На холмах высились пагоды, разбитые пушечными ядрами, обгоревшие храмы.

Несколько раз мимо проходили военные джонки — огромные, с пушками на борту. Иногда показывались британские катера. Проплывали, оставляя за собой пенный след и запах угля.

Виктория опускала голову ниже, прячась под шляпой каждый раз, когда слышала пыхтение паровой машины.

«Что, если остановят? Что, если узнают?»

Но катера проходили мимо.

Лян был рядом, но они почти не говорили. Только по делу, да и то шепотом, когда никто не слышал.

Ночью Виктория спала у борта. Лян — рядом, отгораживая ее собой от остальных пассажиров. Между их циновками он клал узел с одеждой, создавая границу. Барьер, который нельзя пересечь.

Они лежали, не касаясь друг друга. Но Виктория все равно остро ощущала его присутствие. Чувствовала исходящее от него тепло. Знала, когда он не спал — дыхание становилось другим, напряженным.

«Почему он кладет между нами одежду? Боится случайно коснуться меня во сне?»

Мысли не давали покоя.

«Я ему настолько противна? Это из-за запаха? Или он устал защищать меня, и даже ночью не может расслабиться, потому что я здесь?»

На рассвете пятого дня Викторию разбудил крик.

С колотящимся сердцем она села на циновке, огляделась.

Вокруг туман — белесый, как молоко.

Лян уже не спал, сидел рядом, прислушиваясь. Поймал ее взгляд, наклонился ближе, прошептал: