— Не слишком-то похоже, — усмехнулась она.

— Мы еще не закончили, — Лян указал на циновку. — Садитесь.

Он открыл баночку с тушью.

— Брови чересчур светлые, — макая кисточку, пояснил он. — Не двигайтесь.

Виктория замерла. Кисточка коснулась брови. Лян работал сосредоточенно, проводя тушью по каждому волоску.

В комнате царила тишина, только дождь тихо шелестел за окном.

— Теперь глаза. Закройте.

Виктория сомкнула веки. Почувствовала легкое давление — кисточка скользила вдоль линии ресниц.

— Готово.

Она открыла глаза. Лян смотрел на нее, изучая результат. Виктория увидела, как дрогнули его ноздри. Как что-то промелькнуло в темных глазах — быстро, прежде чем он успел это скрыть.

Он резко отвел взгляд.

— Теперь сажа. У крестьянок обычно неровный цвет лица.

Взял щепотку сажи из жаровни, растер на ладони. Стал наносить на ее кожу — неровными мазками, как настоящую грязь.

Отстранился. Вытер руки.

— Взгляните. — Протянул зеркало.

Виктория посмотрела на свое отражение. Черные брови, подчеркнутые глаза, грязно-желтое лицо. Синяк почти не заметен под слоем сажи. Она сошла бы за индианку, если бы не светло-русые волосы и голубые глаза.

Лян протянул ей выцветший синий платок.

— Закройте волосы и лицо.

Виктория завязала платок на голове, а конец обернула вокруг нижней части лица.

Лян надел на нее широкую коническую шляпу. Надвинул на брови.

— Глаза вас выдают. Слишком светлые. Вы должны смотреть только вниз.

— Понимаю, — отозвалась Виктория.

— Хорошо, — кивнул Лян. — Пора идти.

Они поднялись с циновки. Лян подошел к углу, взял бамбуковую раму с тюками и свертками. Взгромоздил себе на спину, продев руки в лямки.

Обернулся к Виктории.

— О чем мы с вами договорились? — спросил он.

Виктория вдохнула.

— Я ваша сестра. Потеряла голос после пожара, когда британцы сожгли нашу деревню. Стыжусь ожогов на лице, поэтому закрываюсь платком.

— Хорошо. Готовы?

— Готова.

— Тогда идем.

Они вышли из комнаты и спустились по скрипучей лестнице. Лян толкнул дверь. Холодный воздух ударил в лицо — влажный, пахнущий дымом и дождем.

Лян двинулся вперед. Виктория на шаг позади — как положено китаянке.

Моросило. Переулок скрывался в серой дымке предрассветного часа. Вода капала с крыш.

Они вышли на оживленную улицу — от вывесок с иероглифами зарябило в глазах. Бумажные фонари раскачивались на ветру, мокрые от дождя. Толпа сгущалась — кули, торговцы, прохожие, спешащие по делам.

Лян вдруг остановился так резко, что Виктория чуть не натолкнулась на него. Осторожно выглянула из-под шляпы и замерла.

Красные мундиры!

Два британских солдата стояли у телеги торговца. Один рылся в мешках, выбрасывая овощи на землю. Торговец переминался рядом, покорно согнув спину. Второй солдат толкнул его в плечо, грубо рассмеялся.

— Идите рядом, — шепнул Лян, стиснув ее локоть.

Виктория опустила голову так низко, что видела только лужи. Сердце гулко колотилось в груди.

Они двинулись вперед. Медленно. Спокойно. Брат ведет слабую сестру.

—...чертовы китаезы... прячут все, как крысы… — донеслась английская речь.

Пальцы Ляна крепче стиснули ее локоть.

— Эй, ты!

Виктория застыла. Но Лян тянул ее вперед, не останавливаясь. Она поняла — окликнули не их.

Лишь когда свернули за угол, Лян ее отпустил.

— Вы молодец, — тихо сказал он.

Виктория не могла выдавить ни слова. Вернулась на положенное место — в полушаге позади. Руки дрожали.

Они шли дальше, переулок за переулком. Виктория видела только лужи, мокрые камни, синюю куртку Ляна перед собой.

Постепенно дрожь отпустила.

Впереди сквозь гомон толпы, послышались новые звуки — крики чаек, гудок парохода. Река.

Виктория и Лян вышли на пристань.

У причалов щетинились мачтами джонки. Остроносые сампаны сновали между ними как водяные жуки. Вдали виднелись пароходы — огромные, черные, с трубами, из которых валил дым.

Повеяло запахом рыбы и дегтя. Крики кули смешивались с ругательствами матросов и воплями торговцев, расхваливающих товар.

— Не отставайте, — шепнул Лян и двинулся в толпу.

Он шел впереди, работая локтями, прокладывая путь сквозь плотную массу тел. Виктория шла за Ляном по узкому «коридору». Ее не толкали — он защищал, не давал толпе сомкнуться вокруг нее.

Наконец они оказались у причала, где покачивалась потрепанная джонка со спущенными парусами.

У трапа курил китаец — коренастый, загорелый до черноты. Лицо обветренное, изрезанное морщинами. Недоверчиво прищуренные глаза.

Лян сказал ему пару слов, достал из-за пояса кошель. Тускло блеснуло серебро. Капитан взял слитки, взвесил на ладони, один проверил на зуб. Удовлетворенно хмыкнул и указал трубкой на борт.

Сходни были скользким от дождя, доски прогибались под ногами. Виктория почувствовала, как теряет равновесие.

Рука Ляна легла на ее локоть.

— Не бойтесь, — шепнул он. — Я здесь.

Они взошли на палубу. Джонка покачивалась на волнах, и это напомнило Виктории путь из Англии — месяцы на корабле, бесконечную тошноту.

«Ну вот, снова начнется», — подумала она, чувствуя, как сжимается желудок.

Она посмотрела на берег.

Серый город в дожде и тумане. Мокрые крыши китайского квартала, вдалеке — светлые европейские дома. Где-то там — дом Ричарда. Прошлая жизнь.

Прощай!

Сожаления не было. Лишь пустота. Будто призрак миссис Кэрроу остался бродить по тому дому, а живая женщина плывет прочь.

Ветер дул в лицо, прохладной моросью оседая на щеках. Виктория вдохнула полной грудью — свобода пахла рекой и дождем.

— Виктория, — тихо позвал Лян.

Она обернулась. Он указал на бамбуковый навес с тростниковой крышей, закрывающей часть палубы.

— Идемте. Нужно устроиться.

Под навесом, на циновках теснилось человек пятнадцать. Мужчины, женщины, дети. Все китайцы. Одни разговаривали, другие ели из узелков, третьи просто сидели, глядя на реку.

Несколько голов повернулись к Виктории. Она инстинктивно сжалась, опустив взгляд.

Лян повел к дальнему углу навеса, где оставалось немного свободного места.

Виктория опустилась на циновку, прижалась спиной к борту. Лян сел рядом — так близко, что их плечи соприкасались. Тесно — отодвинуться некуда.

Старуха, сидевшая неподалеку, что-то спросила. Лян ответил. Виктория не понимала слов, но слышала интонацию:

«Он рассказывает легенду. Сестра из деревни. Немая после пожара».

Старуха сочувственно зацокала языком.

Мальчик лет пяти — показал на Викторию пальцем и что-то пролепетал. Мать шикнула, одернула его за руку. Ребенок умолк, но продолжал таращиться блестящими, любопытными глазами.

Интерес постепенно угас. Пассажиры вернулись к своим делам — еде, разговорам, дремоте.

«Они поверили. Или просто им все равно».

Лян наклонился к ней.

— Все хорошо, — шепнул ей на ухо.

Виктория вдохнула. Выдохнула. Заставила себя расслабиться.

Они сидели вплотную — локоть к локтю, плечо к плечу. В другое время, в другом мире, это было бы неприлично. Миссис Кэрроу никогда не сидела бы так близко к постороннему мужчине.

Но миссис Кэрроу умерла в тот вечер. Под ударами хлыста.

Виктория закрыла глаза, стараясь не думать о том, как его тепло успокаивает. Как его близость делает мир чуть менее страшным.

Капитан ударил в гонг, и матросы бросились к канатам. Двое схватили длинные шесты, уперлись в причал. Джонка вздрогнула, нехотя отделяясь от берега.

Над палубой заскрипели блоки. Паруса поднимались, складка за складкой, раскрываясь словно гигантские веера. Ветер наполнил их — и судно мягко подхватило течением.

Виктория смотрела на пристань, на серый город за ней. Шанхай уменьшался, растворяясь в тумане и дожде.

Рядом шли еще три джонки из каравана. Коричневые паруса на бамбуковых рейках, похожие на крылья летучих мышей. Вода плескалась о борта, брызгами залетала на палубу. Река Хуанпу расстилалась перед ними — широкая, мутная от дождя.