— Месяц… — прошептала еле слышно.

Лай Сийинь склонилась еще ближе — так близко, что Виктория почувствовала ее дыхание на своем лице. Голос стал угрожающе тихим. Она не просто передавала приказ царя. Было в ее интонации что-то личное. Ревность первой жены к той, что может ее заменить. Ярость госпожи, видящей угрозу своей власти.

Служанка перевела:

— Не пытаться бежать. Не пытаться сопротивляться. Мои стражи смотрят тебя. Каждый шаг. Каждый вздох. Если ты не слушаешься…

Она не закончила. Но Лай Сийинь продолжала смотреть — долго, пронзительно, прямо в глаза. Переводчица замолчала, а взгляд говорил дальше. Там было не просто предупреждение. Там была ненависть — глубокая, личная.Если не подчинишься — я тебя уничтожу. Не за непослушание. За то, что ты есть.

Лай выпрямилась. Развернулась, величаво двинулась к выходу. Переводчица последовала за ней. Дверь закрылась. Засов скрежетнул снаружи — металл по дереву, оглушительно в тишине.

Виктория стояла на коленях еще несколько секунд — не могла встать, тело не слушалось. Потом медленно поднялась, подошла к кровати, села на край. Руки дрожали. Стиснула пальцы, пытаясь остановить дрожь, но не помогло.

Тридцать дней.

Надежда, вспыхнувшая при звуке английских слов, погасла. Лай Сийинь не союзник. Враг. Может быть, худший враг, чем сам Хун. Тот живет в безумии, не видит реальности. А Лай Сийинь видит все.

Виктория легла на кровать, свернулась калачиком, обхватив руками колени. За окном пели птицы — радостно, беззаботно.

Время уходило. Отсчет начался.

Прошло несколько дней после визита Лай Сийинь — три, может, четыре, Виктория не считала. Дни сливались один в другой, неразличимые, как капли дождя.

Служанки привели ее с вечерней молитвы, заперли на засов. Ужин стоял на столе. Виктория съела немного риса. Отодвинула миску, поднялась.

Подошла к кровати, начала развязывать пояс. Шелк скользил между пальцами, узел не поддавался. Устала — не физически, глубже. Хотелось лечь, закрыть глаза, забыться во сне. Не думать ни о чем — ни о Хуне, ни о «свадьбе» через месяц, ни о том, что будет дальше.

Тук-тук!

Виктория замерла, пальцы застыли на поясе. Прислушалась. Стук повторился. У окна. Кто-то стучит по деревянной решетке снаружи.

Сердце екнуло, забилось быстрее. Кто это?

Она подошла к окну. За решеткой стояла служанка — молодая, в голубом платке. Виктория не видела ее раньше. Или видела, но не запомнила среди десятков одинаковых лиц.

Служанка прижала палец к губам:тсс, молчи . Оглянулась через плечо, проверяя, нет ли кого в саду. Повернулась обратно к окну, достала что-то из рукава. Сложенная бумажка. Протянула между прутьями.

Виктория смотрела на бумагу, потом на служанку — не понимая, не веря. Записка? От кого? Взяла дрожащими пальцами через решетку.

Служанка начала жестикулировать. Развернула невидимую бумагу в воздухе перед собой.Прочитай . Потом другой жест — сжала кулак, поднесла к воображаемой свече, раскрыла пальцы, изобразила, как пепел развеивается, улетает в воздух.Сожги .

Виктория кивнула — горло сжалось, не могла говорить.

Служанка отступила от окна, и растворилась в сумерках — быстро, как тень.

Виктория смотрела ей вслед. Потом взглянула на бумагу в руках. Не решалась развернуть. Боясь, что окажется не тем, на что надеялась. Что это ошибка, недоразумение, или написано что-то плохое.

Подошла к столику. Села на стул, положила записку на столешницу перед собой. Развернула бумагу трясущимися руками.

Четкие английские буквы, ровные строки. Сердце остановилось на мгновение, потом забилось так громко, что застучало в висках.

Виктория,

Я ищу способ тебя освободить.

Будь сильной. Не теряй надежды. Я приду за тобой.

Жди меня.

Доверяй только служанке, которая принесла записку. Ее зовут Гуйлань. Она помогает нам.

Юньфэй

Прочитала один раз — медленно, слово за словом, впитывая каждую букву. Еще раз — быстрее, жадно, не веря глазам. И еще раз. Слова проникали сквозь морок одиночества и отчаяния, в котором она жила все эти дни.

Прижала записку к груди. Закрыла глаза, сжала веки так, что под ними вспыхнули искры.

Хлынули слезы — горячие, неудержимые. От облегчения — такого острого, такого жгучего, что стало трудно дышать. Он там, за этими стенами, за воротами гарема, помнит о ней. Не бросил. Не забыл. Не решил, что она потеряна, и спасать бесполезно. Ищет способ.

Поднесла записку к свече. Бумага вспыхнула — пламя побежало по краям. Держала, пока огонь не дошел до пальцев. Бросила в глиняную чашу на столе. Смотрела, как бумага чернеет, скручивается, рассыпается в пепел.

Слова исчезли.

Но остались в памяти — выжженные огнем, впечатанные в сердце.

Я приду за тобой.

Глава 34. Запретный сад

Телега катилась по деревянному мосту. Колеса громыхали на досках, тряска отдавалась в каждой кости.

Лян висел под днищем — руки вцепились в поперечную балку, ноги упирались в распорки. Спина напряжена до дрожи, каждая мышца натянута, как тетива.

Холодная сырость поднималась с канала, пропитывая одежду. Пахло тиной, гниющим деревом и стоячей водой.

Телега качнулась на выбоине. Правая нога сорвалась с распорки и повисла в пустоте. Лян судорожно вцепился в балку, чувствуя, как мышцы рук горят огнем. Нога нашла опору в последний момент.

Мост кончился. Телега выехала на площадь и покатилась по утоптанной земле. Воздух стал суше, запахи изменились — дым от утренних очагов, пыль, поднятая колесами других телег.

Повозка замедлилась. Остановилась.

Голос сверху:

— Овощи для дворцовой кухни!

— Открывай корзины! — отозвался второй, сонный и хриплый.

Шаги. Тяжелые, неторопливые. Ноги в истоптанных сапогах. Остановились так близко, что Лян мог разглядеть трещины на старой коже, грязь между швами и выпуклость на носке, где большой палец давил изнутри.

«Два чи от моего лица. Наклонись — и увидишь».

Сердце колотилось так громко, что казалось — стражник услышит этот барабанный бой. Лян стиснул зубы, заставил дыхание стать тоньше паутинки, ци опуститься в даньтянь.

Стражники лениво осматривали корзины:

— Гляди, вот этот кочан — весь в червях.

— И это Небесный Царь будет есть?

— Ха, ему лучшее отбирают. А нам — объедки.

Грубый смех. Кашель. Сапоги удалились.

— Проезжай.

Щелкнули вожжи, фыркнула лошадь, телега тронулась с места.

Только когда за спиной глухо стукнули ворота, Лян позволил себе выдохнуть — тонкой, дрожащей нитью. Следом вдох — такой сладкий, что закружилась голова.

«Внутри. Я внутри дворца».

Повозка катилась по хозяйственному двору. Со всех сторон наплывали запахи и звуки: крики слуг, лай собак, тяжелый дух лошадиного пота, навоза и вареного риса.

Телега остановилась. Началась разгрузка.

Мужские голоса перебрасывались короткими фразами — о погоде, о трудной работе, о том, что вчера на ужин снова был пустой рисовый отвар. Лян ждал, не шевелясь. Руки свело судорогой, мышцы кричали от боли. Но он терпел. Тело стало деревом. Камнем. Частью этой телеги.

Когда суета вокруг наконец утихла, он медленно разжал пальцы и опустился на землю. Кровь хлынула в руки тысячами раскаленных игл. Лян стиснул зубы, не дав себе застонать, и выкатился из-под телеги.

Юркнул в угол, где громоздились огромные глиняные кувшины, присел за ними и осмотрелся.

Внешний двор жил своей грубой, шумной жизнью — мужской мир, пропахший потом, навозом и дымом. А где-то там, за высокими стенами, скрывался гарем. Туда мужчинам путь был заказан под страхом смерти.

Выждав момент, когда все отвлеклись, Лян перебежал к хозяйственной постройке, спрятался за углом. Глубоко вдохнул, медленно выдохнул, сердце замедлилось, руки перестали дрожать.

Первый этап пройден.

Теперь — самое опасное.