Шаги остановились у возвышения.

Голос — тихий, мужской — произнес несколько фраз по-китайски. Виктория не поняла ни слова, но интонация была странной — не повелительной, не властной. Мечтательной. Отрешенной. Голос человека, который говорит не с людьми, а с видениями в собственной голове.

Тишина. Потом — глухой стук. Один. Два. Три.

Земные поклоны.

Виктория поняла — нужно стучать лбом об пол. Подняла голову, ударила лбом о камень. Еще раз. Еще.

Хун сел на трон. Произнес несколько слов, медленно, нараспев. Женщины в зале подхватили хором. Молитва началась.

Виктория подняла голову осторожно, едва-едва, чтобы увидеть.

Хун Сюцюань сидел на возвышении — худой, в золотом одеянии. Глаза закрыты. Лицо отрешенное. Губы шевелились, произносили слова молитвы. Но не Богу. Себе.

Женщины молились ему. Восхваляли его. Небесного царя. Младшего брата Христа.

Безумие. Чистое безумие.

Хун открыл глаза.

Посмотрел прямо на нее.

Виктория замерла. Не могла отвести взгляд, хотя знала — нельзя. Но он смотрел на нее не как на человека. Как на знамение. Подтверждение божественной воли.

Заговорил снова — несколько фраз, указал рукой в ее сторону. Женщины в зале повернули головы к ней. Шепот пробежал волной.

Что он сказал?

Важная дама в фиолетовом смотрела на Викторию с возвышения — лицо каменное, глаза прищуренные, губы поджаты. Ей явно не понравилось, услышанное, но возразить она не посмела.

Хун продолжил молитву, снова закрыл глаза, возвращаясь в свои видения. Женщины подхватили хором, голоса сливались, заполняли зал, отражаясь от высокого потолка.

Виктория уставилась в пол, делая вид, что повторяет слова. Изображать покорность. Притворяться. Выживать.

Как в доме Ричарда.

Время тянулось бесконечно. Колени начали ныть. Спина затекла, хотелось распрямиться, встать, размять ноги. Но приходилось терпеть. Молитва не кончалась — слова, слова, слова, монотонные, гипнотические. От удушливых благовоний кружилась голова.

Наконец Хун умолк. Поднялся с трона, сошел с возвышения и направился к выходу. Все лежали ничком, лбами в пол, пока он не вышел из зала.

Дверь закрылась.

Лишь тогда женщины начали подниматься — стонали, морщились, разминали затекшие ноги.

Викторию отвели обратно через сад, в павильон. Заперли на засов.

Она опустилась на край кровати, обхватила колени руками. Дрожала — не от холода, от того, что увидела. Хун. Женщины, молящиеся ему как божеству. Безумие, возведенное в ритуал.

И она теперь часть всего этого.

Дни сливались в один.

Виктория потеряла счет — четвертый, пятый, шестой? Все казалось одинаковым, как лепестки одного и того же цветка. Едва рассветало, в павильон входили служанки. Вели в комнату для омовения, обтирали влажной тканью — быстро, старательно, без слов. Надевали платье, собирали волосы в узел, втыкали нефритовый гребень, вели в молитвенный зал.

Три молитвы в день — утром, в обед, вечером. Колени начинали ныть через десять минут. Через двадцать боль становилась невыносимой. Хотелось застонать, но Виктория сжимала зубы, терпела, считая трещины в камне.

Между молитвами — скука в павильоне, безвкусная еда. Виктория сидела у окна, смотрела на лотосы в пруду. Рыбы скользили в прозрачной воде — золотые, белые, красные. Птицы прыгали по ветвям, пели, чистили перышки. Жизнь продолжалась — спокойная, безмятежная. А она сидела за решеткой и смотрела на эту жизнь, как смотрят на картину в музее — красиво, далеко, недоступно.

Думала о Ричарде, о Шанхае, о том, как оказалась здесь. О Юньфэе. Где он сейчас? Помнит ли о ней? Ищет ли способ спасти? Мысли крутились по кругу, не давали покоя, но и не приносили ответов.

Вечерняя молитва. Снова колени, снова камень, снова боль. Ужин. Темнота. Виктория лежала, ждала сна — он приходил лишь под утро, когда усталость становилась сильнее тревоги.

На следующий день все повторялось.

На молитвах она видела десятки женщин. Они смотрели на нее — украдкой, исподтишка. Отводили глаза, когда Виктория поднимала голову. Перешептывались за спиной.

Но никто не подходил. Никто не пытался заговорить, показать хоть каплю участия. Но даже если бы кто-то и подошел… Виктория не знала ни слова по-китайски. Они не знали английского.

Одиночество было абсолютным. Глубоким, всепроникающим, когда стоишь среди нескольких десятков женщин и чувствуешь себя единственным человеком на Земле.

Хун не приходил в ее павильон. Ни ночью, ни днем. Присутствовал лишь на молитвах — далекий, погруженный в безумие. Страх, что терзал Викторию в первую ночь, притупился. Не исчез, просто залег на дно, превратившись в тупое ожидание неизбежного.

Он придет. Рано или поздно. Дверь откроется, он войдет, и тогда…

Но не сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Может, через месяц.

А может быть, никогда?

Время между обеденной и вечерней молитвой тянулось как смола. Виктория сидела у окна, смотрела сквозь решетку на сад. Лотосы качались на воде, широкие листья блестели на солнце. Рыбы скользили между стеблями, и от их движений расходились круги.

Дверь распахнулась без стука.

Вошла служанка, склонилась в поклоне. Объявила что-то нараспев — те же слова, что Виктория слышала в молитвенном зале каждый раз перед входом той важной дамы. Той, перед которой все падали на колени.

Сердце екнуло, забилось быстрее. Виктория опустилась на колени — привычка уже выработалась за эти дни.

Дверь распахнулась и вошла женщина — та самая, с молитв. Лицо суровое, умное, властное — лицо госпожи, привыкшей повелевать. За ней следовала женщина помоложе, в простом сером платье.

Дама остановилась посреди комнаты, посмотрела Викторию сверху вниз. Взгляд холодный, как лед на зимнем пруду. Виктория уставилась в пол, чувствуя на себе тяжесть этого взгляда.

Служанка в сером шагнула вперед и заговорила — медленно, с акцентом, подбирая слова:

— Это… госпожа Лай Сийинь. Старшая жена Небесного Царя.

Виктория вздрогнула. Английский! Первый раз за все эти дни кто-то говорит на ее родном языке! Вскинула взгляд — на переводчицу, на Лай Сийинь.

— Помогите мне! — отчаянно вырвались слова. — Пожалуйста! Я не хочу быть здесь!

Переводчица повернулась к Лай Сийинь, заговорила по-китайски. Та слушала, лицо не изменилось ни на йоту — ни удивления, ни сочувствия, ни жалости. Каменная маска. Ответила — несколько фраз, тон ледяной, отстраненный, но Виктория заметила, как сжались пальцы в складках платья.

— Не важно… что ты хочешь, — перевела служанка. — Небесный царь так решил. Это… большой честь.

— Но у меня есть муж! — Виктория умоляюще сложила руки перед собой. — Законный муж! Я замужем!

Лай Сийинь презрительно качнула головой, что-то сказала. Переводчица передала:

— Иноземный муж — не важно. Небесный царь… выше. Выше всех.

— Но я не могу родить! — Виктория показала на живот. — Понимаете? Нет детей! Никогда не было! Я бесплодна!

Лай Сийинь выслушала перевод, и на какой-то миг в ее глазах что-то блеснуло. Радость? Надежда? Но мгновение прошло, лицо снова окаменело. Она холодно ответила:

— Небо решит. Не твое дело… думать об этом.

Шагнула ближе, обдавая приторным ароматом духов. Уставилась так пристально, что Виктория ощутила себя насекомым под увеличительным стеклом. Что-то надменно произнесла.

— Госпожа Лай Сийинь здесь главный. Ты слушаешься ее. Понимаешь? — перевела служанка.

Виктория кивнула. Что еще оставалось делать?

Лай Сийинь продолжала, тон изменился — стал более официальным, торжественным, словно зачитывала указ.

— Небесный царь назначил день. Ты станешь… Небесная Жена через один луна. — Переводчица нахмурилась, подбирая слова: — Один луна — это… тридцать день. Ты готовься.

Слова обрушились как топор палача. Виктория почувствовала, как комната качнулась и поплыла.