Отошла, опустилась на край кровати. Жесткая циновка под ладонью, мягкое шелковое одеяло. Все красиво. Все чужое.

За окном темнело, день клонился к вечеру. Сколько времени прошло с аудиенции — час, два? Она не знала.

Хун придет.

Мысль вернулась — острая, режущая. Сегодня? Сейчас? Дверь откроется, он войдет…

Виктория легла на кровать, свернулась на боку, прижала колени к груди. За окном пели птицы, плескались рыбы в пруду, где-то далеко звенел колокольчик — тонко, печально.

А она лежала в темнеющей комнате и ждала.

Чего — не знала.

Конца. Или чуда.

Почти стемнело, когда снаружи послышались шаги.

Виктория замерла на кровати. Слушала, как они приближаются — мерные, неторопливые, по камню дорожки. Все ближе. Ближе. Сердце забилось так, что зашумело в ушах. Ее бросило в жар.

Он идет.

Шаги остановились у двери. Засов лязгнул в тишине. Виктория села, прижалась спиной к стене. В горле пересохло.

Дверь открылась.

На пороге стояла девушка. Молодая служанка с подносом в руках. Робкое лицо, опущенные глаза.

Не Хун.

Облегчение обрушилось так резко, что Виктория задохнулась — выдохнула воздух, что держала в легких, вдохнула снова, судорожно, жадно. В висках застучало.

Служанка вошла, поставила поднос на столик — миска с рисом, овощи, чашка чая. Поклонилась, не поднимая взгляда, развернулась к выходу.

— Постойте! — Виктория вскочила с кровати. — Пожалуйста!

Служанка остановилась, испуганно оглянулась через плечо.

— Вы говорите по-английски? — Виктория протянула руку, голос сорвался. — Понимаете меня?

Девушка таращилась на нее широко раскрытыми глазами. Попятилась на шаг.

— Пожалуйста, мне нужно с кем-то поговорить! Скажите хоть что-то!

Служанка отшатнулась, бросилась к двери. Выскользнула так быстро, что платье мелькнуло серым пятном. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Виктория осталась посреди комнаты с протянутой рукой. Медленно опустила. Смотрела на закрытую дверь. Горло сжалось так, что больно было сглотнуть.

Никого. Совсем никого.

Подошла к столику, опустилась на стул. Миска с рисом слабо дымилась, овощи лежали аккуратной горкой. Взяла палочки — руки дрожали так, что едва смогла удержать. Поднесла рис ко рту, попыталась проглотить. Ком встал в горле, не прошел. Отложила палочки, отодвинула миску.

Вернулась к кровати, легла, натянула одеяло до подбородка. Смотрела в темноту под потолком. Прислушивалась к каждому звуку. Шаги снаружи. Прошли мимо, затихли. Скрип двери где-то — не здесь, дальше. Голоса — женские, тихие, китайские слова. Шелест ветра.

Ждала. Вслушивалась. Каждый шаг снаружи заставлял сердце биться быстрее. Каждый звук — напрягаться, замирать.

Он придет сегодня? Сейчас?

Но звуки постепенно затихали. Голоса смолкли. Свеча догорала на столике, отбрасывая дрожащие тени.

Виктория лежала в темноте, вцепившись в край одеяла. Сон не приходил. Только усталость давила на веки, тянула в забытье, но страх не давал уснуть.

Лежала так, пока не начало рассветать. Лишь тогда глаза закрылись, и тело просело в тяжелый, тревожный сон.

Виктория не слышала, как открылась дверь.

Очнулась от прикосновения — чья-то рука легла на плечо, осторожно потрясла. Вздрогнула, открыла глаза. Над кроватью склонились фигуры — три женщины в серых платьях, лица неразличимы в полумраке.

Одна взяла ее за руку, помогая подняться. Виктория встала, пошатнулась — голова кружилась от недосыпа. Ее подхватили под локти, повели. Не грубо. Просто вели, как больного.

Зачем? Куда?

Остановились у резной деревянной панели. Виктория видела ее вчера — думала, просто украшение стены. Служанка положила ладони на панель, толкнула. Та поддалась — скользнула в сторону, открывая черный прямоугольник проема.

Дверь?

За ней оказалась комната для омовений. Таз с водой на низкой скамье, легкий пар — горячая, только что принесли. Чистые полотенца сложены стопкой. На деревянной стойке висела одежда — светло-зеленый шелк. Пахло чем-то травяным — незнакомым, но не неприятным.

«Готовят меня. К чему? — Желудок сжался судорогой. — Может быть... к нему? К Хуну?»

Служанки сняли с нее платье: она уснула не раздеваясь. Виктория не сопротивляясь. Нагота перед чужими женщинами — стыдно, но что толку стыдиться? Как в доме Ричарда, когда Ли Мэй помогала одеваться. Как вчера в женском бараке. Подчиняться, не показывая своих чувств.

Одна из женщин смочила ткань в теплой воде, обтерла лицо Виктории, шею, плечи. Другая принялась за спину. Работали молча, старательно — все тело, сверху донизу.

«Готовят как товар перед продажей», — мелькнула горькая мысль.

Вытерли полотенцем. Надели чистое белье, потом платье с широкими рукавами. Светло-зеленый шелк — гладкий, приятный к телу, но чужой.

Волосы собрали в высокий узел — так туго, что кожа натянулась на висках. Украсили нефритовым гребнем, несколько тонких прядей выпустили по бокам лица.

Все заняло, может, с четверть часа. Служанки отступили, осмотрели результат. Переглянулись. Кивнули друг другу. Работа сделана.

Приготовили.

Викторию вывели из павильона и повели по дорожкам к большому зданию в центре сада.

Двери были распахнуты настежь. Внутри — красные колонны, свитки с иероглифами на стенах. Пахло благовониями — густо, приторно, душно. Впереди, на небольшом возвышении — резной трон, а рядом — красная, расшитая золотом подушка.

И женщины. Множество женщин.

Виктория остановилась на пороге, и все головы разом обернулись к ней. Шепот побежал по залу — тихий, шелестящий, как ветер в сухой листве. Несколько десятков женщин стояли рядами — разного возраста, в платьях разных цветов. Все смотрели на нее.

Некоторые поклонились — неуверенно, неохотно, словно не знали, нужно ли кланяться ей или нет. Другие смотрели, враждебно поджав губы. Третьи просто таращились — любопытно, бесцеремонно, как на диковинное животное в зверинце.

Служанка повела Викторию не к рядам женщин, а мимо них, к возвышению. Остановила сбоку — отдельно от всех, на виду.

Виктория потупилась, сложила руки перед собой. Чувствовала на себе взгляды — липкие, как паутина на лице.

Шепот не стихал, пока у входа не появилась служанка. Нараспев объявила что-то по-китайски.

Зашелестели шелковые платья: женщины опускались на колени. Виктория — тоже, повторяя за остальными. Грубый камень вдавился в коленные чашечки.

В зал вплыла дама.

Невысокая, плотная, лет сорока пяти, в темном-фиолетовом платье с красной отделкой. За ней бесшумно, опустив глаза, следовала свита из пяти женщин.

Кто она?

Виктория не знала, но понимала — важная особа. Очень важная. По тому, как все замерли на коленях. По тому, как воздух в зале сгустился, стал тяжелым от почтения и страха.

Женщина шла по залу величественно, не глядя ни на кого — словно остальные были частью интерьера, недостойной внимания. Остановилась возле Виктории.

Секунда. Две.

Виктория чувствовала на себе взгляд — тяжелый, холодный, изучающий. Не поднимала глаз, смотрела на пол под коленями, сжимала пальцы в замок, чтобы не дрожали руки.

Дама двинулась дальше, поднялась на возвышение, села на подушку. Выпрямилась. Оглядела зал сверху вниз, как хозяйка, осматривающая свои владения.

У двери появилась еще одна служанка. Выкрикнула — торжественно, благоговейно:

— Тяньван цзядао!

Виктория узнала эти слова. Вчера. В зале аудиенций. Перед тем, как вошел Хун. Та же интонация — трепетная, почтительная, словно объявляли не человека, а божество.

Он здесь. Сейчас войдет.

Все в зале пали ниц. Дама на возвышении тоже встала с подушки, опустилась на колени, склонилась до пола.

Виктория прижалась лбом к холодному камню. У входа послышались шаги. Медленные. Размеренные. Шелест тяжелого шелка. Виктория не смела поднять голову, лежала, как все остальные.