Неуверенно она потянулась к завязкам куртки. Пальцы онемели, узлы не поддавались, но кое-как развязала. Стянула куртку с плеч — тяжелую, напитанную водой. Потом остальное.

Осталась в нательном белье — тонкие штаны и короткий лиф на завязках, прикрывающий грудь и живот.

Обхватила себя руками и сжалась в комок, дрожа от холода и от стыда.

Пока она раздевалась, Лян достал из узла котелок. Наполнил водой из тыквы-горлянки, и поставил прямо на угли их маленького костра. Обложил с боков оставшимися щепками, нагнулся и осторожно подул.

Щепки задымились, но котелок придавил огонь — пламя под ним съеживалось, чахло. Тепла стало еще меньше, чем до того, как Лян поставил воду греться.

Спина, плечи, руки — холод добрался до всего разом. Виктория сжалась сильнее, но это не помогло.

Лян выждал несколько минут. Обмакнул палец в котелок. Разочарованно покачал головой.

Еще какое-то время он смотрел на нежелающий закипать котелок — затем повернулся к Виктории. Она попыталась унять дробь зубов, но не смогла.

Лян глядел на нее, и что-то происходило в его лице. Губы сжались, разжались. Мышца дернулась на скуле. Он опустил глаза, поднял снова.

Встал.

Взялся за ворот куртки, стянул через голову. Следом — рубаху.

Виктория с недоумением смотрела на него. Мысли ворочались вязко, словно в болоте.

— Что вы делаете? — пробормотала она.

— Собираюсь вас согреть.

Он сбросил штаны, остался в нижних — полотняных, до колен.

Подошел и лег на циновку спиной к Виктории.

— Прижмитесь ко мне.

Она посмотрела на его спину, золотистую в отблесках углей. Потом — на свои синие от холода руки. Затем снова на него.

Легла — на циновку боком.

Закрыла глаза. Открыла. Лежала неподвижно, чувствуя исходящее от него тепло — почти как жар от печи.

Придвинулась на дюйм. Остановилась. Еще.

Прижалась грудью к его спине.

Его тело было таким горячим, что из горла вырвался невольный всхлип.

Они лежали молча, слушая, как дождь барабанит по черепице. Виктория согревалась — спереди, где они соприкасались, но со спины тянуло сквозняком. Она прижалась крепче — и все равно, дрожь не уходила.

Лян почувствовал это — она ощутила, как напряглись его мышцы. Медленно повернулся к ней лицом. Их глаза встретились в темноте.

Рука легла на ее талию — вопросительно, осторожно. Мягко притянула к себе.

Виктория не сопротивлялась.

Он прижал ее к груди, и тепло окутало со всех сторон — спереди, где их тела соприкасались, сзади, где его руки обнимали ее, снизу, где их ноги переплелись.

Дрожь ушла незаметно — Виктория не поняла, когда именно. Просто в какой-то момент обнаружила, что дышит ровно, и холода больше нет.

Только его тепло.

Она должна была отстраниться. Но не отстранялась.

Начала замечать то, на что раньше не было сил.

Его кожа под ладонью — бархатная и теплая. Твердые мышцы, упругие, словно сталь.

Запах — дождь, дым, что-то терпкое, мужское, незнакомое. И поверх всего — сандал от догорающих благовоний, словно они лежали не на циновке в разрушенном храме, а парили где-то между небом и землей.

Она подняла взгляд.

Его лицо — в паре дюймов. Темные ресницы, длиннее, чем казалось издалека. Родинка в уголке левого глаза. Точеная линия скулы.

Он тоже смотрел. Не моргая. Пил ее взглядом.

В черных зрачках плескалась тьма — густая, тягучая как расплавленный мед. Та самая, что она видела вчера.

Его рука медленно поднялась к ее лицу, ладонь накрыла щеку. Большой палец с трепетом провел по нижней губе, размыкая их. Виктория закрыла глаза.

Их губы встретились.

Мягко. Осторожно. Почти вопросительно — словно оба ждали, что другой отступит.

Никто не отступил.

Это не имело ничего общего с тем, что она знала. Ричард целовал как захватчик: грубо, слюняво, оставляя привкус железа и боли. Кусал до крови, лез языком, не давая вдохнуть. Брал, не спрашивая разрешения, ломая.

Но Юньфэй...

Он целовал так, будто она была святыней, которую он боялся осквернить. Губы прикасались к ее губам нежно — не требуя, а прося.

Внутри что-то сладко заныло, голова закружилась так, словно Виктория глотнула крепкого вина натощак.

Внутри будто трескался лед. Кокон, годами сковывающий сердце, таял под этим жаром, горячей волной стекая вниз к животу.

«Так вот как бывает... — пронеслось в затуманенном сознании. — Вот как мужчина целует ту, которую... которую...»

Мысль оборвалась, заглушенная стоном, сорвавшимся с ее губ. Виктория прижалась к Ляну всем телом, без оглядки, без стыда.

И ощутила, как он застыл.

Мышцы под ее пальцами стали каменными, тело напряглось. Еще секунда — и он отстранится. Она поняла это каким-то чутьем.

И не позволила.

Руки скользнули к его затылку, пальцы зарылись в растрепавшуюся косу.

— Не отпускай, — прошептала она в его губы. — Прошу.

Один удар сердца. Второй.

— Никогда, — выдохнул Лян.

Он поцеловал ее снова — глубже, чем раньше. Последнее, что в нем держалось, сломалось в этом «никогда» — она почувствовала, как изменился поцелуй. Как будто он перестал бороться с собой.

Она ощущала его желание. Твердое, притиснутое к ее животу, горячее, даже сквозь мокрую ткань.

Его рука скользнула вниз по талии, к бедру. Пальцы коснулись кожи.

И в тот же миг — вспышка.

Ричард нависает сверху. Тяжелый, смердящий перегаром. Руки сжимают бедра до синяков. «Лежи смирно. Это твой долг».

Она смотрит на трещины в потолке, пока он берет то, что считает своим по праву.

Виктория вздрогнула.

Лян тут же замер. Убрал руку. Отстранился, давая пространство.

Она лежала, глотая воздух короткими вдохами, и смотрела ему в лицо. Видела его.Не Ричарда . Сжатые губы. Темные, полные беспокойства глаза.

— Он причинял тебе боль, — произнес Лян. Это был не вопрос.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он смотрел на нее долго, не заполняя тишину пустыми словами. Потом медленно взял ее руку. Поднес к губам.

Поцеловал запястье там, где когда-то багровели следы чужих пальцев.

— Я не обижу тебя, — прошептал он в кожу, и вибрация его голоса проникла до самого сердца. — Никогда. Слышишь?

Лян целовал ее запястье, потом ладонь — каждый палец, каждый сустав. Трепетно, словно пытаясь стереть память о чужих грубых руках.

Виктория закрыла глаза, отдаваясь моменту. Что-то ломалось внутри — стены, которые она возводила, чтобы не чувствовать боль.

Трещины расходились по этим стенам, и через них прорывался свет.

Его руки дрожали — она ощущала эту мелкую дрожь в кончиках его пальцев. Неопытность, смешанная с диким желанием.

— Я... никогда раньше... — признался он, уткнувшись в изгиб ее шеи. — Я не знаю, как... правильно.

Сердце сжалось от нежности, но внизу живота пульсировало нечто иное.

— Я тоже, — выдохнула Виктория, проводя пальцами по его вспотевшей спине. — Не так. У меня никогда не было... так.

Она крепче прижала его к себе.

— Мы научимся. Вместе.

Его ладони заскользили по коже — горячие, изучающие, оставляя за собой след из мурашек. Виктория поцеловала его — с жаром, что обжигал изнутри.

Последняя преграда рухнула. Белье полетело в темноту.

Лян замер, нависая над ней. Его глаза сверкали в отблесках углей.

— Ты уверена? — голос сорвался на хрип.

— Не останавливайся, — простонала Виктория. — Пожалуйста. Не смей останавливаться.

Сначала он двигался осторожно — как входят в воду, не зная глубины. Но именно эта осторожность, эта мучительная деликатность заставляла ее раскрываться, изгибаться навстречу — впервые не против воли, а потому что иначе стало невыносимо.

Робкий первый импульс встретил ее жаркий ответ, и неуверенность исчезла. Остался только ритм — глубокий, нарастающий, как прибой, который подхватил их обоих и понес в открытое море.

Виктория и не подозревала, что тело способно так чувствовать. Что можно наслаждаться, а не только терпеть. Не считать трещины на потолке, а смотреть в глаза человеку, который видит тебя. Не уноситься мыслями вдаль, а быть здесь и сейчас — без остатка.