Когда снаружи почти стемнело, Лян вернулся.

В подоле его куртки что-то возилось и скреблось. Он присел у кострища, осторожно развернул ткань — раки, штук десять, темно-зеленые, недовольные, расползлись по земле.

Виктория инстинктивно отпрянула, но тут же подалась вперед.

— Они… живые, — прошептала она. — Смотрите, как шевелят усиками…

Пальцы дрогнули — она хотела дотронуться, но не решалась.

— Никогда не видела их… так близко.

Лян аккуратно взял одного рака за спинку и протянул ей.

— Вот так держите. Не укусит.

Виктория взяла. Рак щелкнул клешней — она охнула, рак полетел обратно в кучу. Она зажала рот рукой, не зная, смеяться или извиняться.

— Я не нарочно.

Лян посмотрел на нее и улыбнулся. Протянул ей прутик.

— Держите. Следите, чтобы не разбежались.

Виктория взяла ветку с видом человека, получившего важное задание, и принялась «пасти» раков, подталкивая самых шустрых обратно.

Лян достал из рукава несколько побегов молодого бамбука и пучок дикого лука. Поставил котелок на костер.

Пока вода закипала, занялся побегами. Счистил ножом жесткую чешую, отломил основание, нарезал наискосок. Бросил белые полупрозрачные ломтики в кипяток.

Следом — рис, кусочек вяленого мяса, лук, нарезанный прямо с руки. Раков положил последними, когда рис уже набух и бульон потемнел. Через несколько минут снял котелок с огня.

Наполнил миски. Виктории налил больше, чем себе.

— Я столько не осилю, — возразила она.

— Постарайтесь. Вам нужны силы на завтра.

Она попробовала — и на секунду прикрыла глаза. После целого дня на ногах это был лучший суп в ее жизни. Горячий, сытный, с ароматом дыма и дикого лука. Она съела все.

После ужина легли спать. Земля оказалась твердой, холодной, с камнями в самых неудобных местах. Виктория перевернулась на другой бок, потом на спину, потом снова на бок.

Усталость все-таки победила. Мысли начали расплываться, тело — тяжелеть. Она почти спала, когда вдруг услышала вой. Тонкий, протяжный, совсем рядом.

Сон как ветром сдуло.

— Не бойтесь, — сказал Лян. — Это шакалы. Они не подойдут.

Виктория выдохнула.

Лежала, смотрела в темноту. Когда это случилось? Когда его голос стал означать безопасность? Еще несколько недель назад она не знала этого человека. Теперь же засыпала под звуки его дыхания, как засыпают под дождь — когда над тобой надежная крыша.

Костер догорал, угли тускло тлели в темноте.

Виктория закрыла глаза.

Лян проснулся в час Кролика — небо над расщелиной еще было темным, но звезды уже побледнели.

Виктория спала. Он встал — осторожно, чтобы не разбудить — раздул угли под слоем золы, подкинул хвороста, заварил чай.

Грел пальцы о пиалу, глядя на разгорающийся рассвет. Где-то в зарослях проснулась бамбуковая куропатка — голос резкий, настойчивый, будто спрашивала у кого-то в тумане: «Ты уже здесь?»

Три года.

Три года он не был в Небесной Столице. Уходил — красно-желтые знамена развевались над стенами, братья пели гимны, Небесный Царь говорил о победе. Что теперь — не знал. Слухи доходили разные, один темнее другого.

Но сейчас не это занимало его.

Он думал о том, что в Небесной Столице даже мужья и жены не живут под одной крышей. О том, что как только они войдут в ворота — он передаст Викторию в надежные руки и уйдет.

Это правильно. Ци успокоится. Разум прояснится.

Почему же тогда эта мысль ощущается как камень под ребрами?

За спиной зашуршало — Виктория проснулась. Лян обернулся не сразу. Уже знал: ей нужно немного времени, чтобы прийти в себя.

Неспешно налил чай во вторую пиалу, подошел, протянул ей.

Она взяла обеими руками. Зажмурилась, вдохнула пар. На щеке — розовая вмятинка от складки ткани, растрепанные пряди выбились из косы.

Лян смотрел на нее — одно мгновение, которое себе позволил. Потом отвернулся к расщелине.

Рассвело.

Тропа вилась по склонам — то ныряла в бамбуковый коридор, то выбиралась на гребень, продуваемый ветром, то уходила под сосны. Встречных не было. Здешние крестьяне давно научились не появляться на тропах без нужды.

Лян шел впереди, слушая лес, слушая шаги Виктории за спиной.

И ближе к полудню заметил.

Она шла иначе. Совсем немного — он бы не уловил, если бы не привык замечать такие вещи. Чуть меньше веса на левую ногу, чуть короче шаг.

Не говорила ничего. Шла, стиснув зубы.

Гордая. Не хочет показаться обузой.

Лян услышал воду раньше, чем увидел. Деревья расступились — и открылась поляна: водопад падал с уступа в небольшой пруд, камни блестели от брызг. Он осмотрелся. Открытое место, хороший обзор, рядом вода. Лучше не найти.

— Привал.

Виктория выдохнула с явным облегчением и шагнула с тропы. Села на замшелое бревно, потянулась к левой ступне — и вскинула глаза.

Увидела, что Лян смотрит на нее, и замерла. Выпрямилась — слишком поспешно.

— Что с ногой? — без обиняков спросил он.

Виктория смутилась. Было видно, что ее подмывает сказать: «ничего».

— Заноза, — выдавила она наконец. — Пустяки.

— Покажите.

— Право же, не нужно…

— Если загноится, завтра не сможете идти.

Она смотрела на него какое-то время, потом отвела взгляд.

— Хорошо.

Лян опустился перед ней на колени. Она скинула туфлю и протянула ногу — не глядя на него. Щеки пылали, пальцы стиснуты в кулаки.

Он взял ее ступню в ладони.

И застыл.

Тонкие косточки, мягкая теплая кожа, немного влажная от пота. Он осторожно смахнул прилипшие к подошве травинки.

Им с Мэйхуа было лет по восемь. Как-то поздним вечером сестра потянула его за рукав. «Пойдем, что-то покажу». Они прокрались к родительской комнате, прильнули к краю ширмы.

Отец сидел на кане при свете свечи. Мать лежала рядом, прикрытая одеялом. Он держал ее ногу в руках — бережно, как держат хрупкий фарфор. И медленно, почти благоговейно гладил крошечную ступню, затянутую в шелковый башмачок.

Ляну вдруг стало неловко и жарко. Он потянул сестру назад. Она упиралась, но он одержал верх.

Потом он вырос — и узнал слова для того, что увидел. В винных домах, когда сидел и ждал нужного человека, часто слышал разговоры за соседними столами:

«У вдовы из третьего переулка ножки такие маленькие, три цуня, не больше! Я как следы на снегу увидал — у меня встал, хоть гвозди забивай».

Другой подхватывал, толкая локтем:

«А знаете певичку из чайного дома у Старого моста? Она как ножкой ступила, я чуть в штаны не выпустил прямо там».

«Эти крошечные ступни — чистый опиум для мужчины», — заключал третий.

Поэты же возвышенно воспевали:

«Золотые лотосы в три цуня, изогнутые, как серп молодого месяца, ступают по утренней росе — и весь сад замирает, лилии склоняют головы в почтении, а сердце влюбленного тает, как лед под дыханьем весны».

Сейчас же в его ладонях лежала ступня — такая, о которой ни один китайский поэт не сложил бы стихов.

Большая — по меркам, в которых он вырос. Никакого лотоса, никакого полумесяца — просто живая, неискалеченная нога. Ровные розовые пальцы, округлая пятка, естественный мягкий свод, горячий от долгого дня.

«Красивая», — неожиданно подумал Лян.

Он заставил себя перевести взгляд на подушечку под большим пальцем. Заноза сидела глубоко, кожа вокруг припухла и покраснела.

Достал иглу, протер рисовой водкой. Предупредил:

— Не двигайтесь.

— Хорошо, — отозвалась Виктория, все так же не поднимая глаз.

Он крепче перехватил ее ступню и осторожно подцепил занозу кончиком иглы.

Ее пальчики поджались — судорожно, непроизвольно. Лян ощутил, как ци горячей волной поднимается в животе. Стиснул зубы. Задержал дыхание, пытаясь погасить этот жар.

Заноза вышла с крошечной каплей крови.

Все.

Следовало отпустить ступню. Дело сделано — причина держать ее исчезла.