— Понятно.

— Еще — змеи. Выползают на камни греться. Смотрите под ноги, особенно в скалах и у воды.

Виктория кивнула. Потянулась за пиалой — и ее пальцы оказались в дюйме от его руки, лежавшей на столе. Она взяла пиалу. Отпила.

— Что-то еще?

— Кабаны. Но они стараются избегать людей. Только если с поросятами — тогда опасны. Но мы их услышим заранее.

— А волки?

— Были когда-то. Сейчас редко. Война распугала все живое.

Снаружи светлело — небо синее, чистое, без единого облака. Виктория смотрела в окно и думала о том, что три дня — это очень мало. И очень много. И что она не знает, чего хочет больше: чтобы дорога кончилась — или чтобы никогда не кончалась.

Луч солнца пробился сквозь бумажную ставню, и Виктория вдруг увидела то, чего прежде не замечала. Лоб Ляна, раньше гладко выбритый, теперь покрывала щетина.

Он перехватил ее взгляд. Пояснил:

— Тайпины не бреют головы.

Виктория кивнула. Опустила взор в пиалу.

«Он возвращается, — подумала она. — Каждый день становится на шаг ближе к тому, кем был до всего этого. До Шанхая. До меня».

Он доведет ее до Нанкина и уйдет. К своим людям, по своим делам. А она останется в чужом городе, с чужими женщинами, которые говорят на незнакомом языке.

«Там вы будете в безопасности», — сказал он.

Она верила. Но от этого почему-то не становилось легче.

— Готовы? — спросил Лян, вставая.

Виктория допила чай. Поставила пиалу на столик.

— Да.

Поднялась, надела шляпу, взяла узелок. Они вышли из комнаты.

Солнце уже поднялось, золотистые блики играли на черепице. Чжэньцзян просыпался: торговцы открывали лавки, где-то скрипела тележка, со стороны рынка тянуло жареным луком. Дети гнали гусей через улицу, те недовольно шипели и норовили ущипнуть.

За городскими воротами у Виктории перехватило дыхание: до самого горизонта простиралось море ярко-желтых цветов. Зеленые холмы поднимались из золотого марева словно диковинные острова. Воздух, напоенный медовым ароматом, гудел от жужжания пчел.

— Что это за цветы? — спросила она.

— Рапс, — пояснил Лян. — Из семян давят масло. Здесь на нем готовят все. — Он помолчал, а после мечтательно добавил: — Весна пришла, когда поля надели желтые халаты.

— Очень красиво.

Немного погодя тропа прошла мимо деревни — почти вплотную к крайним домам. У дороги росли невысокие раскидистые деревья, и под каждым копошились женщины и дети. Они обрывали листья, складывали в большие плетеные корзины. Торопливо, не покладая рук.

— Что они собирают? — поинтересовалась Виктория.

— Листья тутовника. Это корм для шелковичных червей. Сейчас горячая пора. Черви растут быстро, им нужно много есть. Если не успеешь накормить — весь шелк пропал.

За деревней тропа пошла вверх. Сначала незаметно — редкий кустарник, пологий склон. Виктория шла легко. Утренний воздух был прохладным, чистым, напоенным нектаром цветов. Солнце согревало спину.

Потом склон сделался круче. Под ногами начали попадаться камни, тропинка сузилась, стала петлять. Каждый шаг требовал усилия, расчета, куда поставить ногу.

Заныли икры. Потом бедра. Потом пятки — каждый шаг отдавался словно удар молотком.

«Леди не ходят пешком, Виктория, — всплыл в голове голос матери. Виктории было лет двенадцать, они с Томми забрели слишком далеко за излучину реки и вернулись домой с красными щеками и промокшими башмаками. — На это есть экипаж. Посмотри на себя».

Она посмотрела на себя — драная шляпа, пыльные туфли, одежда с чужого плеча — и чуть не рассмеялась.

Постепенно Виктория начала отставать.

Пять шагов. Десять. Двадцать. Лян уходил вперед — пружинистая походка, прямая спина, будто подъем давался ему не сложнее, чем прогулка по набережной.

Она старалась идти быстрее, но скоро сдалась. Дыхание сбилось, под накидкой взмокла спина.

Но через какое-то время Виктория обнаружила — расстояние между нею и Ляном больше не растет. Он не остановился, не обернулся. Просто стал идти медленнее. Ровно настолько, чтобы она могла за ним поспевать.

«Спасибо. Спасибо, что не заставляешь меня просить».

К полудню они поднялись на вершину пологого холма. Виктория остановилась — и от открывшегося взору пейзажа захватило дух.

Долина раскинулась перед ней как на ладони.

Рисовые поля среди рапсовых лугов казались осколками зеркала, разбросанными по желтому бархату. Кое-где еще держался туман — белые клочья лениво стелились в низинах. У подножья холма притаилась деревня: серые черепичные крыши, беленые стены, легкая дымка от очагов.

Лян отвязал с пояса тыкву-горлянку, протянул Виктории. Она глотнула тепловатой воды, вернула флягу ему.

Они сели на нагретый солнцем камень у края тропы. Гудели пчелы, посвистывал ветер, из рощицы доносилось переливчатое щебетание иволги.

Лян задумчиво смотрел на деревню внизу. Сорвал травинку, покрутил в пальцах.

— У нас в Гуандуне дома другие, — произнес он. — Стены между крышами поднимаются вверх и загибаются по краям, как ручки сковороды вок. Вот так, — он показал руками. — Это сделано для того, чтобы огонь не перекидывался от соседа к соседу. Здесь, в Цзяннани, я таких крыш не видел.

— Давно не были в родных краях? — спросила Виктория.

— Шесть лет. С тех пор, как ушел с тайпинами на север.

— Долго пришлось идти?

— Несколько месяцев. — Он сунул стебелек в угол рта, прищурился на долину. — Знаете, что меня поразило больше всего? В каждой провинции свой диалект. Первые недели я почти ничего не понимал в лагере. Все разговоры для меня звучали как птичий гвалт.

Он усмехнулся, травинка качнулась.

— Был у нас повар из Ханчжоу. Как-то раз прихожу я после учений, горло пересохло, говорю по-кантонски: «Дай чашку горячего чая!». Он вдруг побледнел, попятился и забормотал: «Не надо! Не надо!»

— Почему? — удивилась Виктория.

— Оказалось, для него моя фраза прозвучала как «Дай чай, или я умру». Решил, что я угрожаю самоубийством, если не получу чай немедленно. Кинулся выполнять с такой скоростью, что чуть не опрокинул котел. Потом весь отряд надо мной подшучивал: «Не дашь брату Ляну чай — он умрет прямо здесь!»

Виктория улыбнулась.

— Вы не одиноки в своих несчастьях. В Калькутте у меня была служанка, Прия. Когда я давала ей поручения, она выслушивала и качала головой вот так. — Она показала. — Я думала, она со мной не соглашается. Каждый раз расстраивалась, повторяла просьбу. Прия снова качала головой, но, как ни странно, делала, что я просила. Я никак не могла понять, что происходит.

— И что это было?

— Одна знакомая мне потом объяснила: в Индии покачивание головой означает согласие. Оказывается, Прия все это время со мной соглашалась. Я до сих пор чувствую себя полной идиоткой.

Лян засмеялся, и Виктория вдруг увидела ямочки у него на щеках. И как она их раньше не замечала?

Она не хотела вставать. Камень нагрелся на солнце, спина перестала болеть, ноги наконец отдохнули. Лян тоже не торопился. Сидел, смотрел на долину, крутил между пальцами стебелек.

Хорошо было сидеть вот так. Просто сидеть.

Но всему хорошему приходит конец. Лян поднялся на ноги, взгромоздил на плечи поклажу.

— Нужно идти.

Незадолго до темноты Лян нашел расщелину между скалами, почти незаметную с тропы. Вход прятался за густыми зарослями дикого винограда и плюща.

Внутри обнаружился просторный грот, в глубине которого чернело старое кострище. Кто-то уже бывал здесь до них. Охотники, дезертиры… Беглецы — такие же, как они.

— Здесь заночуем, — сказал Лян. — Отдыхайте.

Виктория села на землю, подстелив под себя узелок с вещами. Ноги гудели — никогда в жизни ей еще не приходилось столько ходить. А ведь это только первый день!

Лян развел костер и ушел к ручью, журчащему где-то внизу.

Она сидела, подкидывая прутики в огонь. Вслушивалась: сверчки, ветер в бамбуке, мягкое воркование горлицы. Ни голосов, ни шагов. Лес жил своей жизнью — древней, равнодушной к войнам и беглецам.