Виктория не помнила ни ужина, ни Симпсонов. Первый год в Калькутте был размытым пятном — десятки приемов, сотни лиц.

— Я тогда не придал этому значения, — продолжал Ричард. — Думал: молодая, не понимает. Научится.

Он прошелся вдоль стеллажа, провел пальцем по ряду бутылок.

— Ты так и не научилась.

Хлыст покачивался в его руке вдоль бедра.

— Они все так смотрели. На приемах, в клубе. Думаешь, я не замечал? Кэрроу — тряпка. Не может справиться с собственной женой. — Он остановился. — А теперь вот это.

Повернулся к ней.

— Я сказал им: похитили. Дикари, мятежники, бедная женщина ничего не могла поделать. Я защитил твое имя, Виктория. Твою репутацию. А мог бы сказать правду. Что ты сбежала. Что бросила мужа, как последняя... — Ричард осекся, тяжело вздохнул. — Но не сказал.

Он смотрел на нее — внимательно, почти с интересом, будто ждал, что она ответит. Виктория молчала, не отрывая взгляд от хлыста.

— Шлюха, — сказал Ричард с легкой улыбкой, словно предвкушая нечто приятное.

И шагнул к ней.

Свернутый хлыст лениво постукивал по бедру. Раз. Два. Три.

— Каждый человек совершает ошибки, — произнес Ричард. — Моя ошибка — что я слишком долго пытался быть добрым. Сегодня исправлю.

Виктория смотрела на хлыст — как он качается у его ноги, как желтый свет лампы скользит по туго свернутой коже.

Рука сама легла на живот — пальцы прижались к гладкому шелку.

Нет! Не дам!

Хлыст свистнул в воздухе — она не отступила, рука взметнулась вверх. Ладонь и предплечье полоснуло болью — жгучей, как от раскаленного прута, но ей удалось ухватиться за кончик хлыста. Она дернула его на себя — резко, всем весом.

Ричард явно такого не ожидал. Хлыст выскользнул из его руки, шлепнулся на пол. Он посмотрел на свою пустую ладонь. Моргнул. Потом медленно поднял белые от ярости глаза.

— Ах так! — прошипел он.

Кинулся к ней, схватил за запястья, припечатал к стене.

— Я сломаю тебя, — выдохнул он ей в лицо. — По косточке.

Весь его вес навалился на нее, придавил к камню — тяжелый, горячий, пахнущий бергамотом.

Тело сделало все само. Виктория дернула головой — лбом в переносицу.

Хрясь!

Сухой отчетливый звук сломанного хряща. Ричард взвыл как животное. Отшатнулся, схватившись за нос. Из-под ладоней по подбородку заструилась кровь.

— Бой дос! — прогнусавил он. — Сука! Ты сдомада мде дос. Как я теперь... — Он сглотнул кровь, поперхнулся. — В клубе все увидят... Тварь!

Он попятился к лестнице — шаг, второй. Поднялся по ступеням, пошатываясь, цепляясь за перила. Скрылся за дверью. В замке провернулся ключ.

Виктория стояла у стены, глядя ему вслед. Из горла вырвался звук — сначала она не поняла, что это смех. Короткий, надломленный, похожий на всхлип. Она зажала ладонью рот, но смех прорывался сквозь пальцы.

Я сломала ему нос. Сломала — и он побежал, визжа о клубе. Об этом чертовом клубе!

Смех оборвался — резко, на полувдохе. Виктория медленно сползла спиной по стене, села, обхватив колени руками.

Наверху скрипели половицы, хлопали двери. Что-то грохнуло о пол. Затем распахнулась и захлопнулась входная дверь — так сильно, что дрогнули стены.

Тишина.

Виктория попыталась встать — колени подогнулись, и она осела обратно.

Попробовала еще раз — медленнее, хватаясь за стеллаж. Поднялась. Ноги дрожали непрерывной дрожью, как после долгой верховой езды.

В тусклом свете лампы увидела кровь. Лужица у подножия лестницы. Капли на ступенях — темные, почти черные. След от руки Ричарда на перилах.

Впервые. Впервые за три с половиной года она посмела дать ему отпор.

Он мог убить ее на месте. Должен был. Но не убил. Сбежал как шавка с поджатым хвостом.

Но он вернется.

Виктория обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь.

Вернется — и убьет.

Ее замутило от металлического запаха крови. Она шагнула к углу и согнулась пополам. Ее вырвало — быстро, почти ничем, одной желчью.

Вытерла рот тыльной стороной ладони, выдохнула. Рука легла на живот.

Юньфэя больше нет. Но это — последнее, что от него осталось.

Я не дам Ричарду его убить!

Она поднялась по ступеням, толкнула плечом дверь. Не поддалась. Толкнула сильнее — бесполезно. Ухватилась за ручку обеими руками, дернула изо всех сил.

Дверь даже не дрогнула. Без топора не выломать. А топора нет.

Виктория спустилась обратно.

Окно. Под самым потолком, маленькое, зарешеченное. Виктория подтащила пустой ящик, забралась на него. Прижалась к стеклу — толстому, зеленоватому, со старыми подтеками и пузырями внутри.

За окном — сад. Точнее, дальний угол сада, куда никто не ходил: густые заросли, стена, покрытая плющом. Ни души.

Можно кричать — никто не услышит. Дом стоял на самом краю Бунда, соседи далеко, улица с другой стороны. А с этой — только стена, плющ, пустота.

Виктория слезла с ящика. Посмотрела на подвал — на припасы на стеллажах, на питьевую воду в бочонке.

Желудок снова скрутило, на этот раз от голода. Она толком не ела с Нанкина — на пароходе ничего не лезло, а теперь тело требовало свое.

Она подошла к стеллажам. Ноги все еще были ватными, но держали.

Приподняла крышку одной из бочек. Оттуда ударил запах — густой, мясной, с едкой солью. Заглянула внутрь: солонина, куски мяса в рассоле, покрытые белым налетом. Слишком соленая. Есть невозможно — горло обожжет, потом пить захочется так, что воды в бочонке не хватит.

Закрыла крышку.

Дальше — мешки. Развязала первый: рис, сырой, бесполезный без варки. Следующий — мука, белая пыль взметнулась облаком, когда Виктория сунула туда руку. Тоже бесполезно.

В третьем мешке оказались сухари.

Виктория вытащила один — размером с ладонь, серо-коричневый, твердый как камень. Постучала им о край стеллажа. Попробовала откусить — зубы даже не оставили следа.

Но можно размочить в кружке.

За мешком с сухарями нашелся узелок из холста. Там были сухофрукты: темные кольца яблок, сморщенные половинки груш. Виктория взяла одно яблочное кольцо, поднесла к носу: кислый запах, чуть затхлый. На краю — белесый налет плесени. Отбросила. Перебирала дальше — большинство были испорчены, но нашла несколько чистых. Сунула в рот, пожевала: жесткие, но съедобные.

Дальше — ящик с консервными банками. Виктория попыталась поддеть крышку ногтем — бесполезно. Нужен нож, или штопор, или хотя бы гвоздь. Отложила банки в сторону — на потом, если найдет чем вскрыть.

В углу, за мешками, обнаружился круг сыра, завернутый в грубую ткань. Виктория поддела край воска, сняла кусок. Под ним оказался плотный желтый сыр с кисловатым запахом.

Она откусила прямо с головки — зубами, как животное. Сыр был твердым, соленым, крошился во рту. Прожевала, проглотила. Еще кусок. Голод отступал — медленно, неохотно, но отступал.

Запила водой из бочонка. Вода была теплой, несвежей, с привкусом дерева, но жажду утоляла.

Вытерев рот ладонью, Виктория снова оглядела подвал.

Он вернется. Сильнее ее, выше, тяжелее — у нее нет шансов голыми руками. Но сегодня она сломала ему нос, и он побежал. Значит, можно сопротивляться. Значит, надо.

Страх никуда не делся — сжимал горло, живот, не давал дышать полной грудью. Но под страхом появилось что-то другое. Решимость. Она дала отпор один раз. Даст снова.

Виктория начала искать, чем защититься.

Стеллаж с бутылками: толстое зеленое стекло, вино внутри почти черное в тусклом свете лампы. Она взяла одну бутылку, взвесила в руке. Тяжелая. Можно разбить о стену, использовать зазубренное горлышко. Но разбивать страшно: порежется сама, и стекло на полу помешает двигаться: на ней ведь всего лишь матерчатые туфли из гарема.

Поставила бутылку обратно.

У противоположной стены стоял ящик угля. Рядом — железный совок с длинной ручкой. Не слишком тяжелый, но лучше, чем ничего. Виктория отнесла его к месту, где собиралась сидеть. Положила рядом — так, чтобы рука дотянулась сразу, не глядя.