Время растянулось в бесконечную, тягучую боль.

Вдруг за ширмой тихо скрипнула дверь. Стражницы почтительно склонили головы.

Раздался шелест одежд, и на шелковой панели появилась тень — невысокая женщина с горделивой осанкой.

— Я Лай Сийинь. Первая жена Небесного царя. Хозяйка гарема, — надменно протянула она. — Кто ты такой?

Лян молчал. Горло горело, язык прилип к нёбу. Повисла тяжелая тишина. Лишь веревка поскрипывала под его весом.

Лай Сийинь повторила терпеливо, почти ласково:

— Зачем ты пришел в гарем?

— Ошибся, — выдавил Лян. — Думал... сокровищница.

Тень насмешливо качнула головой:

— Лжешь. У тебя веревочная лестница. Одежда. Кого ты хотел освободить?

Лян сглотнул. Попытался снова:

— Хотел ограбить. Слышал... во дворце золото, драгоценности...

Тень вновь качнула головой — нетерпеливее, резче. Рука взметнулась небрежным жестом.

Стражница шагнула вперед, замахнулась бамбуковой палкой.

На ребра обрушился удар. Огонь полоснул по боку, пробежал к позвоночнику. Дыхание оборвалось — воздух вышел хрипом, похожим на всхлип. Лян закашлялся. Тело дернулось в петлях, туже затягивая узлы.

Тень за ширмой спокойно ждала, пока стихнет кашель. Затем повторила — ровно, будто ничего не произошло:

— Зачем ты пришел?

Лян молчал, часто дыша, пытаясь справиться с болью в ребрах.

Палка взлетела снова — свистнула в воздухе, врезалась в бок. Дыхание прервалось. Второй удар пришелся выше, третий — ниже. Перед глазами поплыли черные пятна.

— Достаточно.

Стражница остановилась, палка замерла в воздухе.

— Я знаю все. Ты пришел за иноземкой. За Викторией.

Пальцы судорожно скрючились за спиной, ногти впились в ладони.

— Как вы... — вырвалось у Ляна.

— Гуйлань, — насмешливо бросила тень.

В ушах зазвенело. Лян ошалело уставился на нее, губы разжались, но звука не вышло.

— Гуйлань? — просипел он.

— Да. — Лай Сийин с удовлетворением кивнула. — Она всегда была предана мне, как и все остальные в этом дворце. Сразу же доложила мне обо всем. И я… приказала ей вам помогать. И докладывать мне.

Внутренности скрутились болезненным узлом. Гуйлань. Та, что смотрела с сочувствием. Та, чьи руки дрожали, передавая записки. Все — наигранно. Все — по приказу этой женщины. Дурак. Слепой, наивный дурак.

— Я читала вашу переписку. — Тень переместилась вдоль ширмы плавно, как тигр, обходящий добычу. — Знала, что вы замышляете. Ждала, когда ты придешь.

Остановилась, склонила голову чуть набок — в игривом, издевательском жесте:

— И ты пришел. Глупец.

Ярость взметнулась к горлу, взорвалась в глазах красными вспышками. Лян отчаянно рванулся в петлях. Веревка скрипнула, натянулась до предела.

— Виктория… — выдавил он сквозь сжатые зубы. — Что вы сделали с ней?

— Она в безопасности. Пока, — равнодушно ответила Лай.

«Пока». Страх ледяными змеями расползался в животе.

Тень скользнула вдоль ширмы, размышляя вслух:

— Думаю, мне следует донести обо всем Небесному Царю. Он прикажет тебя казнить. Медленно. Мучительно.

Остановилась. Повернулась к нему.

— И ее тоже.

— Нет! — голос сорвался на крик. — Виктория невиновна! Она ничего не знала о побеге!

Тень качнула головой — назидательно, как учитель, объясняющий прописные истины нерадивому ученику:

— Лжешь. Она отвечала на твои записки. Планировала бежать. Это измена Небесному Царю.

Лян закрыл глаза. Замедлил дыхание — длинный вдох, мучительный выдох. Паника душила, сжимала горло, но паника здесь не поможет. Думать. Найти то, что заставит ее отступить.

Открыл глаза, посмотрел на тень:

— Казните меня. Но отпустите Викторию. Она ничего вам не сделала.

— Не сделала? — прозвучало с издевкой. — Хун уже давно назначил преемником нашего сына. Все было предрешено, пока не появилась она…

Лай не закончила, но было ясно: она боится не только за сына. Боится стать ненужной, потерять влияние, власть.

Страх можно использовать.

— Если вы донесете Небесному Царю, — осторожно начал Лян, — разразится скандал.

Тень не шелохнулась, но он почувствовал — она слушает. Внимательно, напряженно.

— Иноземка пыталась бежать от Небесного царя, — продолжил он. — Хун потеряет лицо. Люди будут говорить: она предпочла умереть, лишь бы не быть с ним.

Лай молчала. Не двигалась, но в этой неподвижности чувствовалось напряжение — тугая, натянутая до предела, струна.

Наконец она шевельнулась:

— Продолжай.

Лян сглотнул, собираясь с силами. Каждое слово давалось с трудом — боль в ребрах мешала сосредоточиться:

— А что если Хун ее простит? Казнит только меня. А даже если казнит нас обоих — люди станут шептаться. Сомневаться в его божественности. В его силе.

Лай слушала, чуть наклонив голову. Лян продолжал:

— Но если Виктория просто... исчезнет...

Тень подалась вперед — силуэт четко обрисовался на тонком шелке:

— Исчезнет?

— Якобы умрет. Тихо. От «внезапной болезни». Никакого скандала. Никакой потери лица.

Лай не ответила, и он продолжил:

— Мы сбежим, и вы больше никогда нас не увидите. Останетесь первой женой, а ваш сын — наследником Небесного Царства.

Тишина затянулась. Лян слышал собственное сердцебиение — громкое, оглушительное, отдающееся в висках. Потом тень медленно переместилась к краю ширмы, остановилась там. Наконец, равнодушно произнесла:

— И что же мне мешает просто ее убить?

Холод затопил живот, разбежался по телу ледяными иголками. Лян рванулся в петлях.

— Это грех!

— Грех? — насмешливо переспросила Лай.

— Вы же верите в Небесного Отца. В учение Хуна. — Слова вырывались судорожно, горячо. — Убийство невинной — грех. Грех, который не смоешь никакими молитвами.

Тень не издала ни звука.

— Позвольте нам уйти, — настаивал Лян. — Проявите милосердие. Небо воздаст вам за вашу доброту.

Лай долго молчала, затем надменно произнесла:

— Ты смеешь говорить мне о грехе? Но разве ты сам не принял обеты? Разве ты не клялся в воздержании?

Горло сжалось. Лян догадался, к чему она клонит.

— Ты согрешил с ней, — продолжила Лай. — С иноземкой.

— Нет, я не...

— Не лги мне! Лекарша осматривала ее. Нашла…

Лян замер. Дыхание остановилось.

— Что нашла?

— Она беременна.

Сердце ухнуло вниз, заколотилось где-то в животе. Губы разжались, но вместо слов — только хрип.

— Беременна? — выдавил он наконец.

— Да, — кивнула Лай.

Пальцы за спиной сжались до хруста. Лян ошарашенно уставился на тень:

— От... от Небесного царя?

Лай качнула головой:

— Хун не прикасался к ней. Еще не успел. — Она чуть наклонилась вперед. — Зачатие произошло в начале третьей луны.

Мысли лихорадочно завертелись. Начало третьей луны. Ливень. Храм. Ночь, когда все рухнуло, когда он нарушил обет, когда мир сузился до ее губ, ее кожи, тепла...

От меня. Ребенок от меня.

Он закрыл глаза. Выдохнул — резко, судорожно, со всхлипом. Губы задрожали, он стиснул зубы, чтобы остановить дрожь, но она распространилась по всему телу — руки, плечи, грудь. Открыл глаза, посмотрел на тень затуманенным взглядом.

— Значит, ты не отрицаешь, — сказала Лай.

Лян медленно кивнул.

— Да, — прошептал хрипло. — Я нарушил обет.

— Знаешь, какое за это наказание?

— Знаю. — Он поднял голову, прямо посмотрел на тень. — Смерть.

Та кивнула — удовлетворенно, как дознаватель, добившийся признания у преступника. Двинулась к двери.

— Подождите! — Лян сорвался на крик. — Пожалуйста!

Лай остановилась.

— Дайте нам уйти! Скажите Хуну, что она умерла от болезни. Мы исчезнем навсегда! — слова вырывались сбивчивым потоком. — Вы никогда не услышите о нас. Клянусь! Клянусь памятью сестры!

Замолчал на мгновение, собрался с силами, продолжил — тише, с отчаянной, срывающейся искренностью:

— Она невиновна. И ребенок… — голос дрогнул, сломался. — Невинное дитя. Оно не просило родиться. Не выбирало родителей. Пожалуйста... дайте ему жить!