Он задавал много вопросов: «Стражница стоит у двери или ходит вокруг? Ночью заходит в павильон? Проходит ли патруль под окном?»

Виктория отвечала ему, как могла. Понимала: он задумал побег. Хотела этого больше всего на свете, но страх точил изнутри. Поймают — убьют. Юньфэя так точно. Писала дрожащей рукой:Будь осторожен. Пожалуйста.

Дни шли своим чередом — молитва, уроки, еда, сон. Но сегодня привычная рутина сломалась.

Утренний молебен закончился. Женщины расходились по павильонам — молча, покорно, как тени в предрассветном тумане. Виктория собиралась возвращаться к себе, но служанки повели ее в другую сторону.

Сердце забилось чаще.Куда меня ведут?

Они шли по извилистым садовым дорожкам, мимо цветущих деревьев и тихих павильонов. Воздух был тяжелым от сладкого аромата османтуса и сандаловых благовоний. Чем дальше они удалялись от знакомой части гарема, тем сильнее сжималось у Виктории горло.

Наконец они остановились перед небольшим, отдельно стоящим павильоном в дальнем углу. Дверь открылась бесшумно.

Внутри пахло горьковатыми травами, старым деревом и чем-то лекарственным, терпким. У стены — простая кушетка, покрытая циновкой. На стеллажах — ряды глиняных банок. Пучки сушеных растений, свисающие с потолка. У окна — стол, заваленный коробочками и свитками. В углу на подставке стояла деревянная фигура человека в натуральную величину — темная, исписанная иероглифами и линиями, с множеством отметок по всему телу.

А рядом на стуле сидела Лай Сийиньь — старшая жена Хуна.

Виктория остановилась на пороге. Пульс ударил в висках.Что происходит? Зачем она здесь?

Возле Лай стояла переводчица. А чуть в стороне — пожилая женщина в темном халате. Седые волосы стянуты в тугой узел, лицо изрезано глубокими морщинами, особенно у глаз — острых, пронизывающих, как две тонких иглы.

Переводчица шагнула вперед:

— Это лекарь. Смотреть тебя.

— Зачем? — собственный голос показался хриплым, чужим.

Переводчица быстро зыркнула на Лай Сийинь. Та сидела неподвижно, словно каменная статуя, и смотрела на Викторию тяжелым, оценивающим взглядом.

— Небесный Царь приказал, — ответила переводчица. — Нужно знать твой здоровье…

Внутри все оборвалось.Готовят. Осматривают, как скот перед случкой.

Лекарша взяла ее за подбородок сухими, жесткими пальцами, повернула голову влево, вправо. Заглянула в глаза — так близко, что Виктория видела каждую морщинку на ее лице. Потом велела открыть рот. Наклонилась, изучая десны, зубы. Коснулась пальцем языка. Виктория едва сдержалась, чтобы не отшатнуться.

Прикосновения были холодными, деловитыми, без малейшего намека на теплоту. Ее осматривали. Не как женщину. Как вещь. Как будущую собственность Небесного Царя.

— Сядь.

Переводчица указала на край кушетки. Виктория подошла и опустилась осторожно, словно боялась, что циновка может ее укусить. Жесткая, шершавая поверхность колола ладони.

Лекарша присела на стульчик рядом и молча протянула руку.

— Левую.

Виктория подала руку. Пальцы лекарши легли на внутреннюю сторону запястья.

Нащупала пульс. Замерла, закрыла глаза. Слушала, нахмурив брови. Долго. Очень долго. Целую вечность.

«Что она там слышит? Просто удары моего сердца? Или… что-то еще?»

Лекарша чуть сдвинула пальцы выше, потом ниже по запястью. Слушала снова. И снова. Подолгу, сосредоточенно. Лицо оставалось бесстрастным, только брови то расслаблялись, то сходились сильнее.

Отпустила левую руку. Потянулась за правой.

Виктория подала. Та же процедура. Только теперь еще дольше. Еще внимательнее. Пальцы лекарши перемещались по запястью несколько раз — вверх, вниз, снова вверх, будто искали что-то скрытое под кожей. Что-то, чего сама Виктория не могла почувствовать.

Страх пополз по позвоночнику — холодный, липкий, тошнотворный.

«Что она нашла? Почему так долго? Что можно узнать по одному только пульсу?»

Виктория вспомнила, как миссис Пембертон за чаем смеялась над «дикарскими суевериями китайцев». Говорила, что те верят, будто по пульсу можно прочитать всю жизнь человека. Чушь. Ерунда.

Но лицо этой лекарши не было лицом шарлатанки. Оно было серьезным. Внимательным. Мудрым.

Болезнь? Она нашла болезнь? Или… бесплодие? Может, по пульсу видно, что она пустая, неполноценная женщина — как постоянно твердил Ричард?

Живот скрутило ледяным узлом. Виктория не могла отвести взгляда от морщинистого лица, от сомкнутых век, от этих трех пальцев, лежащих на ее запястье, словно решая ее судьбу.

Наконец лекарша открыла глаза. Отпустила руку. Поднялась.

Повернулась к Лай Сийинь, заговорила. Виктория вслушивалась, пытаясь применить те крохи языка, что в нее вдолбили за эти дни. Бесполезно — ни слова не поняла.

Лекарша подняла руку и показала пальцами: один, два, три, четыре. Считала что-то. Месяцы? Дни?

Лай Сийинь слушала с каменным лицом. Когда лекарша замолчала, она медленно повернула голову и посмотрела на Викторию.

Долго. Очень долго.

Это был новый взгляд. Не холодная оценка, не безразличие. В нем появилось что-то иное — интерес, почти хищное любопытство.

Виктория не выдержала, первой опустила глаза.

«Что сказала лекарша? И что теперь будет со мной?»

Дни после осмотра тянулись вязко и тяжело. Напряжение сгущалось, нависало над головой словно темная грозовая туча.

Рутина оставалась прежней: занятия, молитвы. Но Викторию преследовал страх. Лай Сийинь не заговаривала с ней, не объясняла, что нашла лекарша. Но смотрела. Постоянно. На молитвах ее тяжелый, пронзительный взгляд находил Викторию в толпе женщин и не отпускал. Виктория не понимала, что скрывается за этим взглядом, но чувствовала: что-то изменилось. Что-то сделало ее положение еще более опасным.

По ночам ее мучили кошмары. То Ричард снова избивал ее в спальне, то Хун Сюцюань стоял над кроватью с горящими безумными глазами. Она просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем, и долго не могла понять, сон это или явь.

День «свадьбы» неумолимо приближался.

Виктория видела приготовления. Служанки украшали молельный зал — расставляли подсвечники, развешивали алые полотнища и гирлянды бумажных фонарей. Ужас рос вместе с этими приготовлениями, не давая дышать.

Что делать?

По ночам Виктория лежала без сна, перебирая варианты один страшнее другого. Убить себя? Смертный грех, и она попадет в ад. Но разве то, что ждет ее после «свадьбы», не хуже ада?

Сопротивляться? Драться, кричать, царапаться, когда Хун явится к ней? Страшно. Так страшно, что дыхание перехватывало при одной мысли. Скорей всего, Хун прикажет ее казнить. Хорошо еще, если быстро.

А она все-таки хотела жить. Хотела свободы, воздуха, света. Хотела быть с Юньфэем.

Но как?

Тем вечером она сидела у окна, глядя сквозь деревянную решетку на пруд и бамбуковую рощицу за ним. Небо медленно меняло цвет — из бледно-розового в густо-серый, из серого в глубокий черный. Одна за другой зажигались холодные звезды.

Обычно после ужина никто не приходил до утра. Дверь оставалась запертой. Но вдруг в тишине послышался шорох. Тихий, едва различимый.

Шелест ткани, легкие шаги по траве.

Виктория замерла. Сердце ударило сильнее. Из сумерек появилась фигура — тонкий силуэт в голубом платке.

Гуйлань.

Служанка быстро оглянулась по сторонам, затем шагнула к решетке. Просунула руку между прутьями и протянула сложенный листок.

Виктория схватила бумагу дрожащими пальцами. Прошептала:

— Спасибо.

Гуйлань кивнула — коротко, нервно — и тут же исчезла в темноте.

Виктория осталась одна. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. Она бросилась к столику, где горела одинокая свеча.

Развернула бумагу. Глаза жадно пробежали по строкам:

Виктория,

Через три дня. Ночью.

Я буду ждать у твоего окна. Подпилю решетку заранее.

Не ложись спать. Будь готова.

Принесу мужскую одежду и веревочную лестницу.