— И штаны, — добавил Лян. — Тонкие, нательные. Две пары.
Быстрее. Быстрее с этим закончить.
Старуха хмыкнула, полезла обратно в ящик. Достала две пары светлых хлопковых штанов.
— Триста вэней за все.
Лян кивнул, не глядя на нее. Уши все еще горели.
Она будет носить это на голом теле. Этот дудоу, эти штаны.
Он заставил себя думать о практичном.
— Еще шляпа. С широкими полями, от солнца. И платок, чтобы лицо закрывать.
Старуха, все еще посмеиваясь, сняла с крюка грубо сплетенную шляпу — такие носили работницы на рисовых полях. Достала из корзины выцветшую хлопковую ткань.
— Еще нужна обувь.
Торговка оживилась. Повернулась к лотку, где рядами стояли туфельки. Маленькие, изящные — для перевязанных ног.
Она взяла пару — не больше детской ладони, украшенные цветочным узором.
— Вот, — с гордостью поставила на прилавок. — Лучше на всем рынке на найдешь. Четыреста вэней.
Лян посмотрел на туфельки. В них поместилась бы стопа пятилетнего ребенка, но не европейской женщины с большими, не перевязанными ногами.
— Нет, — извиняющимся тоном сказал он. — Нужно... для больших ног.
Тишина.
Долгая, тяжелая тишина.
Старуха медленно подняла взгляд от туфелек. Смотрела на Ляна сначала с непониманием, потом с нарастающим отвращением.
— Для больших ног? — переспросила она. В голосе — презрение, густое, как грязь.
— Моя сестра... — Лян опустил голову так низко, что подбородок почти касался груди. — Мы из деревни. Бедная семья. Ей пришлось работать в поле…
Торговка скривилась, будто он сказал что-то непристойное. Посмотрела на свои крошечные ножки в расшитых туфельках. Потом снова на Ляна.
— Большеногая, — процедила она. — Как мужик.
Она порылась под прилавком, ворча себе под нос. Достала пару туфель. Черные, простые, без единого украшения. Толстая подошва, грубая ткань. Обувь для тех, кому приходится работать.
— Вот. Для большеногих. Двадцать вэней.
— Беру.
Старуха сложила покупки в узел — быстро, брезгливо, не глядя на него.
Лян расплатился, взял сверток и быстро вышел из лавки.
* * *
Лапшичная дяди Вэня встретила его запахом кипящего бульона и жареного лука. Полупустая в это время дня — только старик в углу цедил чай сквозь редкие зубы, да двое мужчин тихо переговаривались у окна.
Лян подошел к стойке.
— Две порции лапши, дядя Вэнь. И пирожки с мясом и луком. Шесть штук на вынос.
Старик кивнул, не поднимая глаз. Повернулся к котлу.
Лян подошел к столику в самом темном углу. Сел спиной к стене — привычка шпиона.
Дядя Вэнь взял тряпку, начал вытирать столы. Прошел мимо Ляна. Что-то упало на стол — маленький кусочек бумаги, сложенный до размера ногтя.
Лян как бы невзначай накрыл бумажку ладонью. Когда старик двинулся дальше, развернул под столом.
«Час Быка. Старая пагода у канала Су».
Он зажал записку между пальцами и растирал, пока бумага не превратилась в мелкую крошку.
Взгляд на Вэня. Едва заметный кивок. Принято.
Когда старик принес еду, Лян подхватив свертки и направился к лестнице на второй этаж. У двери комнаты он остановился, невольно прислушался. Тишина.
Она там одна. Беспомощная. Полностью зависящая от меня.
Чувство ответственности навалилось как мешок риса на плечах.
Ты взял ее под защиту. Теперь она твоя ноша. Твоя судьба.
Лян толкнул дверь.
Виктория сидела у стены, обхватив колени руками. Вскинула голову при звуке. В глазах мелькнуло облегчение.
— Вы вернулись.
Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь. Встал, держа свертки, не в силах двинуться дальше.
Свет из окна падал на ее лицо, беспощадно высвечивая каждую деталь. Синяк на скуле, налившийся, цвета спелой сливы. Рассеченная бровь — запекшаяся кровь, воспаленные края. Губа, треснувшая посередине.
Она выглядела ужасно. Избитая. Измученная.
И все же.
Красивая.
Момент тишины растянулся между ними. Один удар сердца. Второй.
Виктория покраснела под его взглядом. Смущенно опустила глаза.
Она почувствовала. Поняла.
Лян встряхнулся, прогоняя опасные мысли. Заставил себя двигаться. Прошел к столику, положил на него свертки.
— Принес еду, и одежду.
Виктория взглянула на вещи, кивнула.
— Спасибо, — тихо сказала она. — За все.
Лян отвернулся к окну, избегая смотреть на нее.
— Поиски начались, — сказал он, глядя на закатное небо. — Объявления расклеены по всему городу. Награда — тридцать таэлей серебром. Целое состояние для бедняка. Порт под контролем — проверяют каждый корабль.
Услышал, как Виктория вздохнула.
— Что... что мне делать? Куда идти?
Что тебе делать?
Сегодня ночью — встреча с командиром. Он решит твою судьбу. Может, прикажет убить тебя — устранить проблему. Может, прикажет убить меня — за предательство клятв. Может, прикажет убить нас обоих…
Но вслух он сказал другое. Повернулся к ней, встретил испуганный взгляд.
— Я что-нибудь придумаю.
Ее глаза — цвета зимнего неба — светились надеждой. Доверием. Детским, беззащитным.
— Я верю вам, — сказала она.
Три слова. Три простых слова на чужом языке.
И почему-то они весили больше, чем клятвы, данные перед алтарем Небесного Царства.
* * *
Лян покинул комнату, когда Виктория уже спала. Постоял в дверях, глядя на нее — на растрепанные светлые волосы, на руку под щекой, на синяки, темневшие в полумраке. Потом тихо вышел.
Час Быка — самое глухое время, когда инь достигает наибольшей силы. Время, когда по земле бродят духи, а живые прячутся за закрытыми дверьми.
Лян шел извилистыми переулками. Облака закрыли луну, превращая небо в сплошное черное полотно.
Внутри кипели мысли.
Что я скажу Чжану? Как объясню ему то, что сам себе не могу объяснить?
Лян свернул к каналу Су. Запах ударил в лицо — стоячая вода, гниющие водоросли, что-то мертвое, разлагающееся в грязи. Он поморщился, но не замедлил шаг.
Впереди показался силуэт старой пагоды — разрушенные стены на фоне черного неба, окруженные зарослями бамбука. Говорили, там блуждают неупокоенные души тех, кого убили во время восстания Малых Мечей.
Хорошее место для тайной встречи. Или для казни.
Лян остановился в нескольких шагах от входа. Прислушался. Ночь была полна звуков — плеск воды в канале, крик ночной птицы, шелест бамбука. Ничего подозрительного.
Он сделал глубокий вдох, собираясь. Коснулся саше Мэйхуа.
«Спасай тех, кого еще можно спасти».
Я спасаю, сестренка. Спасаю. Даже если это будет стоить мне жизни.
Лян шагнул ко входу. Пол был усыпан обломками камня, крыша провалилась, оставив зияющую дыру. Сквозь облака пробивался слабый свет луны.
В самом темном углу тлел красный огонек. Табачный дым смешивался с запахом сырости.
Табак был запрещен в Небесном Царстве — как опиум, как вино, как все, что отравляет тело и ослабляет дух. Наказание — тридцать ударов бамбуковой палкой. Для командира — позор, потеря лица.
Но Чжан Вэньбо курил. Единственное нарушение, которое позволял себе суровый воин. Единственная слабость. Все знали, но никто не говорил вслух.
Внутри шевельнулась надежда.
Если он нарушает правила... может, и мне простит?
В темноте, рядом с командиром, замерла еще одна фигура. Охранник — преданный, молчаливый, готовый выполнить любой приказ. Лян знал его — Ху, бывший солдат, убивший восемнадцать человек собственными руками. Не моргнет, если велят перерезать горло.
Лян вошел, остановился на почтительном расстоянии. Поклонился.
Командир не двигался. Просто стоял, ждал. Затягивался трубкой — красный огонек вспыхивал, освещая худое лицо, потом гас. Дым струился в лунном свете как призрак.
Лян держал дыхание ровным, как учили в монастыре. Не показывать страх. Страх — это слабость. Слабость — это смерть.
Но сердце билось быстрее, чем хотелось. Ладони вспотели. Рубаха прилипла к спине.
