Мы обе должны были. Таков был план. Дочери Макса Хейса: одна — генеральный директор, другая — операционный директор, может, финансовый, в зависимости от карьерного пути. Это были мечты, которые мой отец разложил перед нами, как тонкий фарфор. Очень бережно и очень дорого.

Но даже будучи ребенком я ничего этого не хотела.

Мне не нужны были залы заседаний, бранчи по расписанию или фальшивые улыбки на гала-вечерах для акционеров.

Я хотела историй, красок, беспорядка. Вещей, которым не нужно быть прибыльными, чтобы иметь значение. Поэтому я выбрала искусство, историю и языки. Я получила двойной диплом благодаря полной стипендии. Окончила с отличием. И когда я получила степень магистра, они всё еще надеялись — верили, что я однажды проснусь и внезапно захочу угловой офис и двенадцатичасовой рабочий день.

Вместо этого я стала стюардессой.

В двадцать четыре года я ушла от семьи навстречу чему-то, что принадлежало только мне. С тех пор я летаю. Я знаю, что умная. Знаю, что могла бы построить блестящую карьеру в «Hayes International». Я могла бы управлять этим местом с завязанными глазами, держа латте в одной руке и презентацию в другой. Но та жизнь? Тот мир? Он просто… не ощущался моим.

Я посмотрела на Роуз, чьи брови были нахмурены, будто она пыталась собрать пазл воедино.

— Он понятия не имеет, что я Саманта Хейс. Я даже имени своего не назвала, — сказала я наконец.

— И что ты собираешься делать?

Я уставилась в бокал вина, будто в нем мог быть ответ.

— Понятия не имею. В смысле… не то чтобы я когда-нибудь увижу его снова.

Глава 4

Тео

ㅤㅤㅤㅤㅤ

Душ был горячим, почти обжигающим, но я позволил воде вытравить скованность из моих плеч. Десять часов в пиджаке имеют свойство заставлять тебя чувствовать себя старше, чем ты есть на самом деле. Я вышел из кабины и медленно вытерся полотенцем, впитывая воцарившуюся тишину.

Никаких уведомлений на почте, ни сообщений от бывшего соучредителя, ни сигналов календаря. Только гул города за окном и мерный стук капель, падающих на кафель. Мой первый настоящий вечер отдыха за бог знает сколько времени.

Я отвел себе ровно двадцать минут на короткий сон и ни секундой больше. Этого времени как раз хватало, чтобы перезагрузить мозг, не проваливаясь в глубокую фазу, после которой неизбежно просыпаешься с головной болью и чувством сожаления.

Затем посыпались письма. В основном это была логистика по введению в должность. Документы о переходе прав, брифинги от отдела кадров и проект официального объявления, который я всё еще не утвердил. Я набросал несколько коротких ответов, запланировал звонок с Максом Хейзом на более позднее время и пометил дюжину дел, которые намерен был игнорировать до самого понедельника.

Генеральный директор «Hayes International».

Даже сейчас это казалось чем-то нереальным.

Десять лет назад я обивал пороги кофейни, представляя проекты инвесторам, и писал код для бэкенда в гараже своего приятеля. Я стал первым в своей семье, кто заработал миллион — тихо, без торжественных церемоний. Первым, кто обзавелся собственной недвижимостью. Первым, кто попал в список «Forbes».

Я воздвиг нечто из ничего и искренне гордился этим. Но полгода назад продал компанию. Ушел со своего поста еще до начала следующего раунда инвестиций, передав эстафету. Люди думали, что я готовлюсь к чему-то более грандиозному, к новому стартапу или созданию фонда.

Держу пари, они не ожидали, что всё обернется...вот так . Предложение от Хейза поступило стремительно. Тихие ужины, встречи в залах заседаний за закрытыми дверями. Макс Хейз принял решение еще до того, как я сел в кресло напротив него.

Он сказал, что его дочери еще не готовы. Сказал, что ему нужен человек, понимающий истинную цену роста и преданности. Его советники предложили две кандидатуры, но в памяти у него засело именномое имя.

Зарплата в разы превышала доход большинства генеральных директоров. Доля в капитале по пятилетнему плану. Такие привилегии, в которые многие бы просто не поверили, озвучь я их вслух. Этого было достаточно, чтобы превратить меня в миллиардера. Так почему же меня не покидало ощущение, будто я взял чужую жизнь взаймы?

Я подтянул ноутбук поближе и открыл браузер. Я не был в Париже больше десяти лет, с тех самых пор, как окончил колледж. Я бесцельно листал блоги и страницы местных гурманов, пока мой взгляд не зацепился за одно заведение. «Marée Noire» — не то ресторан, не то лаундж-бар с превосходной кухней, внушительной винной картой и плавным переходом к живой музыке и ночным коктейлям.

Не слишком пафосно, но и не глухо.

Идеально.

Я накинул чистую рубашку на пуговицах, серые слаксы и темное шерстяное пальто. Образ получился не слишком лощеным, но и не туристическим. Европейский кэжуал — тот вид усилий, которые выглядят так, будто их вовсе не прилагали.

Прежде чем покинуть номер, я на мгновение замер перед зеркалом. Волосы еще не просохли, в глазах читалась усталость, а выглядел я и вовсе паршиво.

Но я был в Париже.

Хостес усадила меня у окна под мягкий гул музыки, среди льняных салфеток и керамических тарелок.

Никакой претенциозности, но исполнено всё было на высшем уровне.

Я заказал бутылку красного вина из Бордо, предварительно спросив совета у шеф-повара. Официантка с улыбкой принесла мне написанный от руки вкладыш с несколькими блюдами, которых не было в основном меню. Мой выбор пал на утку медленного обжаривания с инжирной глазурью — не потому, что я страстно ее желал, а просто чтобы не утруждать себя лишними раздумьями. Меню было перед глазами, а девушка поклялась, что это их лучший шедевр.

Сегодняшний вечер был посвящен тому, чтобы не думать слишком много. Он был о том, чтобы наслаждаться городом и самим собой.

К третьему бокалу вина я вернулся к одной из своих старых привычек — наблюдению за людьми. Не в том жутковатом стиле Эдварда Каллена, читающего мысли, а в тихой и любопытной манере «какова твоя история».

Через два столика от меня сидела пара лет сорока пяти, они негромко спорили на французском. Они не выглядели разгневанными, скорее просто измотанными. Женщина то и дело проверяла телефон в перерывах между едой, а мужчина едва притронулся к своей порции.

В другом конце зала двое молодых людей явно проводили деловой ужин, превратившийся в состязание в амбициях с избытком жестикуляции и почти нетронутой едой. А что же я? Сижу в одиночестве в Париже, попиваю хорошее вино, наслаждаюсь изысканными блюдами и притворяюсь, будто не начинаю всё с чистого листа таким образом, который пугает меня сильнее, чем я готов признать.

Официантка вернулась как раз в тот момент, когда я доедал последние кусочки ужина. Она обратилась ко мне на французском с мягким акцентом, спрашивая, не хочу ли я чего-нибудь еще. Не знаю, почему она решила, что я владею языком, но разочаровывать ее мне не хотелось.

— Да, пожалуйста, — ответил я, отдавая ей пустую тарелку. — И могу ли я перебраться с остатками вина к бару?

Я знал французский, но моих познаний явно не хватило бы для поддержания светской беседы. Как и любой другой на данный момент.

— Конечно, — отозвалась она уже на английском, одарив меня понимающей улыбкой.

В ее взгляде читалось пополам пожелание хорошего вечера и негласное предупреждение не творить глупостей в ее баре. Я перенес свой бокал и наполовину пустую бутылку к длинной полированной стойке. Народу становилось всё больше, а мягкий джаз постепенно сменялся чем-то более ритмичным.

Через час это место превратится в полноценный лаундж, но пока оно хранило то самое пограничное состояние. Здесь было уютно и тепло, а в воздухе вибрировало предвкушение чего-то особенного.

Барменом была высокая брюнетка с острыми скулами и той притягательностью, которую она даже не пыталась подчеркивать. Она наполнила мой бокал и наклонилась чуть ближе, интересуясь, не нужно ли мне что-нибудь еще. Она флиртовала со мной уже какое-то время, и это было сложно не заметить.