У нас было одно железное правило во время остановок. Быстрый душ. Это всё. Душ ровно такой длины, чтобы смыть переработанный воздух, пот и ту высасывающую душу энергию, которая прилипает к тебе после восьмичасового перелета.

Вода была горячей, я медленно выдохнула, пока тушь оставляла маленькие ручейки на моем лице. Я даже не стала мыть голову, просто скрутила волосы в низкий пучок и дала коже подышать.

Через двадцать минут мы уже вышли за дверь: огромные солнечные очки, блеск на губах, кроссовки достаточно чистые, чтобы считаться милыми. Готовы к кофе, круассанам и паре часов притворства, что мы здесь живем.

— Я видела, ты болтала с горячим пассажиром, — сказала Роуз, когда мы вышли на мощеную улочку. — Высокий, загорелый, энергия бизнес-класса, но с лицом первого. — Она продолжила, пока я выразительно на неё смотрела.

— Нет такой шкалы, — парировала я.

— Ну, знаешь, стоило бы её завести, — пробормотала она, поправляя очки. — Он выглядел как человек, который читает книги не для вида и, скорее всего, заказывает виски не моргая.

— Вообще-то, виски с имбирным элем.

Она ухмыльнулась.

— И ты это запомнила.

— Это моя работа.

— Нет, Сэм. Это не твоя работа. Твоя работа — приготовить и подать напиток, а не помнить заказ после полета.

— И что? — я пожала плечами. — Он был милым. Мы немного поговорили, ничего особенного.

Роуз бросила на меня косой взгляд.

— Ты улыбалась. И не той своей улыбкой «вот ваше горячее полотенце, сэр».

Я покачала головой.

— Тебе кажется.

— Кажется? А еще я почти уверена, что капитан Моррис, он же капитан Флирт в 38C, строил мне глазки.

Я рассмеялась.

— Подожди, тот парень в темно-синем свитшоте со снисходительной ухмылкой?

— Ага. Он один из подменных пилотов на обратный рейс. Сказал, что летит как пассажир, но, возможно, увидимся.

— О, он абсолютно точно имел в виду: «Я хочу стать частью твоей остановки в Париже».

— Очевидно. Но он козел, из тех мужчин, что держат всех стюардесс в ежовых рукавицах и, вероятно, находятся в одном сообщении от своей постели.

— Ну, это не его вина, что он горяч, а некоторые из нас отчаянно нуждаются в… ну, в компании во время остановок.

Она закатила глаза и отшутилась.

Мы свернули за угол к кафе, которое нашли в прошлом году: золотистые стулья, крошечные пирожные и лучший эспрессо по эту сторону Сены.

— Вот ради чего мы это делаем, — сказала Роуз, садясь за столик на тротуаре. — Десять часов переработанного воздуха, плачущих младенцев и хрупкого мужского эго... ради этого.

— Ради масляных углеводов и мужчин, которые флиртуют и устанавливают зрительный контакт так, будто это спорт?

— Именно.

Мы заказали два кофе и корзину свежей выпечки, позволяя городу шуметь вокруг нас.

Это была та часть работы, которая казалась наградой. Та часть, которую люди видят только в соцсетях. Мягкие утра, украденные часы в новом месте, дружба, которая рождается в пути, и, конечно, свобода.

К тому времени как мы допили кофе и съели слишком много мини-пирожных, Роуз уже зевала за очками, как кошка на солнце.

— Я пойду в отель, немного вздремну, — сказала она, потягиваясь, будто только что пробежала марафон. — Если не посплю сейчас, вырублюсь за ужином.

Я допила эспрессо и встала, заправляя шарф в пальто.

— Иди. А я бодрячком. Кофе ударил по шарам сильнее, чем ожидалось.

Она прищурилась.

— Обещай мне одну вещь.

— Никакой Эйфелевой башни без тебя?

— Ага. Ты меня слишком хорошо знаешь.

— Даю слово скаута.

Она чмокнула меня, развернулась на каблуках и исчезла в толпе, как очень гламурная парижанка.

Я гуляла какое-то время без цели, просто следуя ритму улиц. Город в это время был мягким. Местные на велосипедах, собаки в свитерах, редкие туристы, пытающиеся понять, куда делись их такси. Я любила это состояние. Быть одной, но не одинокой.

Неизвестной в прекрасном месте.

В конце концов, потеряв счет времени, я присела в маленьком бистро с красными маркизами и меню, написанным каллиграфическим французским почерком. Официант даже бровью не повел, когда я попросила бокал вина; не было еще и полудня, но, видимо, я выглядела как человек, который это заслужил. В конце концов, я уже позавтракала, так что это было ближе к ланчу.

А если они его подают, я его пью.

Я поставила сумку на стол, достала телефон и открыла браузер, особо не раздумывая. Назовем это любопытством. Что-то скреблось на задворках сознания с самого момента посадки.

«Теодор Джонс».

Я быстро ввела имя, ожидая увидеть максимум профиль в LinkedIn или, на худой конец, фото для прессы. Но вместо этого я получила заголовки.

«Технологический визионер назначен новым генеральным директором «Hayes International».»

«Теодор Джонс назван преемником Макса Хейса».

«Теодор Jones возглавит глобальную экспансию «Hayes International».»

Я почувствовала, как мое сердце остановилось. Ладони вспотели, я чуть не поперхнулась вином.«Визионер назначен новым генеральным директором «Hayes International».

Я перечитала второй заголовок в надежде на ясность.«Преемник Макса Хейса».

О нет. Черт.

Он — новый генеральный директор «Hayes International»? Каковы, черт возьми, шансы... Я моргнула и перечитала еще раз. «Hayes International»? В смысле, моей «Hayes»? Я уставилась в экран в четвертый раз и продолжала листать, пока не нашла другое фото. На этот раз это был глянцевый снимок: он в костюме жмет руку моему отцу.

О боже, убейте меня прямо сейчас.

Я просидела так целую минуту, а может и больше. Вино не тронуто, экран выжигает сетчатку.

«Hayes International».

Затем я позвонила Роуз. Она не ответила, я набрала снова.

— Сэм? — сонно ответила она на третий раз. — Что... ты в порядке?

— Тебе нужно встать.

Она, должно быть, в полном замешательстве.

— Что?

— Вставай. Прямо сейчас. Плесни водой в лицо. Мне плевать, что ты будешь делать, но ты должна встретиться со мной.

— Да где ты вообще… ?

— Я только что загуглила 1A.

Она замолчала.

— Окей... и? В чем дело?

— В том, что он — новый гендиректор «Hayes International».

Тишина.

— Погоди, погоди. «Hayes International»... в смысле, твоей «Hayes International»?

Я смотрела на улицу, пытаясь успокоить сердцебиение.

— Да, в смысле моей «Hayes».

— О. Мой. Бог. Жди, я надеваю штаны. Буду скоро.

Через десять минут я увидела её: она шла по улице в джинсах, очках и тренче. Она рухнула в кресло напротив, будто её только что вызвали на брифинг по кризисной ситуации.

— Так, — сказала она, переводя дыхание. — Что за хрень?

Я молча протянула ей телефон. Заголовок всё еще был открыт. Её глаза сканировали текст. Медленно. Один раз, второй.

— Твою. Мать.

— Ага, — сказала я с нажимом.

— Теодор Джонс новый генеральный директор «Hayes International»? — повторила она шепотом, но напряженно.

— К сожалению.

Мы посидели молча. Мой бокал был наполовину полон, её не тронут. Я была не готова что-либо обсуждать. Но также знала, что если и есть на свете человек, которому я могу это сказать, то это Роуз.

— Я знаю, ты не любишь о них говорить, — мягко сказала она.

— Не люблю. — Я обвела пальцем край бокала.

Суть моей семьи в том, что они не размениваются по мелочам. Не бывают мягкими и не дают выбора. Они строят наследие, живут стратегией. У них есть ожидания, которые ощущаются как контракты, подписанные кровью.

Моя сестра, Наоми, приняла это рано. Она была лучшей в своем классе. Лучшей студенткой бизнес-школы. Пошла на корпоративное право и была второй на курсе. Но если спросить её — она была первой.

Она практически родилась в брючном костюме. И, конечно, теперь она работает в компании — какой-нибудь сияющий угловой офис в штаб-квартире «Hayes International», делает бог знает что за бог знает какие деньги. И я должна была последовать за ней.