Даша всхлипнула, пытаясь скрыть страх, и глухо спросила:

— И… куда дальше?

Макс глубоко вздохнул, чувствуя, как неприятно давит на виски мысль о том, что выбора нет. Он показал лучом фонаря на тёмный коридор, скрытый под водной толщей.

— Только нырять, — сказал он спокойно, но по голосу было слышно, что ему самому это не нравится. — Там проход — пять метров, может шесть. Если всё цело, вынырнем в соседнем помещении.

Данила криво усмехнулся, облокачиваясь о стену.

— Пять метров… мелочь, — выдавил он, но в голосе слышался нервный смешок. — А если потолок рухнул?

Макс пожал плечами:

— Тогда нам не повезло. Но других вариантов всё равно нет.

Даша нервно облизнула пересохшие губы. Её колени дрожали, но она заставила себя держаться.

— Мне страшно, — призналась она едва слышно, не пытаясь строить из себя героиню.

Макс повернул голову и впервые за всё время чуть мягче посмотрел на неё:

— Страшно всем. Но если останемся здесь — вариантов вообще не будет.

Данила тем временем, осматривая пол под водой и обломки на стенах, заметил длинный, порванный, но ещё крепкий канат, свисающий с ржавого крюка. Сдёрнул, проверил руками — держит.

— Подожди, — сказал он и протянул канат Максу. — Забери с собой. Привяжем здесь конец. Если вдруг начнешь тонуть или коридор завалит — сможем тебя вытянуть. Ну и мы потом по верёвке сориентируемся.

Макс кивнул, понимая, что идея здравая. Он быстро привязал конец веревки к своему запястью, проверил узел и убедился, что всё крепко.

— Если чувствую дёргание — тянуть не надо, — предупредил он. — Это означает, что я выхожу сам. Если дерну два раза сильно — начинайте тянуть. Если три… — он замолчал, но все и так поняли.

Даша тяжело выдохнула, упершись рукой в холодную стену, пытаясь успокоить дыхание.

Макс не тратил больше слов. Он сделал несколько вдохов, присел, проверил ремни на снаряжении, поднял взгляд на двоих и коротко произнёс:

— Ждите и не шумите.

Потом он шагнул в холодную воду и, едва не вздрогнув от ледяного удара, нырнул. Лёгкие напряглись, фонарик на поясе рассёк темноту подводного коридора. Вода была вязкой, почти болотной, но Макс уверенно грёб руками, чувствуя, как натянулась верёвка, уходя за ним в темноту.

Даша и Данила одновременно наклонились к воде, всматриваясь в мутную зелёную глубину, где свет фонарика растворялся уже в метре под поверхностью. Плеск быстро стих, остались только пузырьки и дрожащий конец верёвки в руках Данилы.

Вода была вязкой, удушающей, мёртвой. Макс плыл, словно пробираясь сквозь старое моторное масло. Луч маленького фонаря на запястье почти ничего не освещал — только стены лестничного колодца, через который вода давно прорвалась, и куски штукатурки, дрейфующие, как мёртвые медузы. Он считал гребки, экономил дыхание. Три… четыре… пять… С каждым движением верёвка на запястье натягивалась, как пуповина, связывающая его с оставшимися. И вот — он почувствовал бетонную ступеньку ногой, резко выдохнул и вынырнул. Он оказался в другом помещении — низком, полуразрушенном, пропахшем плесенью и солью. Потолок был покрыт чёрными следами влаги, трубы ржавели, а по полу ползли редкие полосы света из брешей в стенах. Старый дисплей на стене мигнул, едва уловимо, будто приветствуя появление живого.

Макс подтянулся на руках, тяжело дыша, и дёрнул верёвку два раза — условный сигнал: «Жить можно. Плыть.»

Даша с трудом сглотнула.

— Он подает знак?.. — она сама не заметила, как голос сорвался.

Данила кивнул, хотя выглядел так, будто готов тоже выругаться и сесть тут навсегда.

— Видимо, да… ну что, кто следующий?

Даша протёрла лицо ладонями, на которых пыль и грязь смешалась со слезами, и прошептала:

— Чёрт… я не умею плавать хорошо.

— Значит поплывёшь отлично, — попытался шутливо буркнуть Данила. — Вариантов-то нет.

Она глубоко вдохнула, дрожащими пальцами закрепила верёвку на своём запястье, посмотрела на Данилу и шепнула:

— Если я утону — ты моей маме ничего не говори, она и так нервная…

Данила даже усмехнулся через боль:

— Мама твоя мне голову оторвёт, так что плыви, чтобы не пришлось.

Он помог ей спуститься в воду, и когда Даша почувствовала, как холод мгновенно забрал тепло, она инстинктивно зажмурилась, один раз резко вдохнула и нырнула. Верёвка дёрнулась — не резко, но чувствительно. Макс напрягся, готовый броситься обратно, но натяжение стало ровным — Даша плыла. Он видел слабые блики под водой, и наконец девушка вынырнула рядом, хватая воздух, кашляя, но живая.

Макс подхватил её, помог выбраться на плиту.

— Дашка, молодец.

Она только кивнула, глаза широко раскрыты, зубы стучат. С третьим сигналом они дёрнули верёвку снова. Теперь очередь Данилы. Тот посмотрел вниз — на лестницу, покрытую зелёными потёками, на воду, похожую на разложившийся суп, на тьму под собой. Затем, тихо выругавшись, сказал:

— Если кто-нибудь после этого скажет, что я трус — я ему зубы выбью.

Он аккуратно сполз вниз и, перекрестившись на всякий случай, ушёл под воду. Через несколько мучительных секунд верёвка снова натянулась — но на этот раз рывок был резче. Макс напрягся, сжал ручку фонарика так, что он хрустнул в ладони. Но вот верёвка снова пошла ровно.

Через мгновение из воды показалась голова Данилы — он судорожно выбросил руку вперёд, Макс схватил его за куртку, подтянул и выволок на площадку. Данила плюхнулся на бетон, закашлялся, выругался — и только потом смог поднять голову.

— Ну и… дерьмо, — прохрипел он. — Но вроде живы.

— Вроде, — коротко кивнул Макс, обводя помещение взглядом. — Теперь надо понять, где мы и кто ещё выжил.

Он снова включил датчик. Три яркие точки. Только три. Он убрал прибор, и впервые за всё время его голос прозвучал… устало. Лера… где она? Жива ли?

— Пошли… — тихо выдохнул он, но позволить себе разбиться в этот момент было нельзя.

Он поднялся и направился вперёд, в глубь подземелья, где воздух становился влажнее, темнее, и где впереди что-то было… слышно. Живое. Или мёртвое. Но точно не пустое.

Тьма вокруг будто дышала — влажная, холодная, со всеми своими шорохами и хрустами, которые не принадлежали ни ветру, ни зверям, ни человеку.

Анатолий, сидя, опершись спиной о толстый корень дерева, кряхтел и стиснув зубы прижимал ладонью прорванный бок. Сквозь пальцы сочилась кровь. Он пытался держаться, но дыхание у него было рваным, тяжелым.

Рената, вся в грязи, с разбитыми губами, дрожала так сильно, что бинт в ее пальцах путался, разъезжался, цеплялся за края разорванной ткани. Но она упрямо продолжала перевязывать рану, то и дело вытирая слёзы тыльной стороной руки.

— Потерпи… пожалуйста, потерпи… — шептала она на одном дыхании, хотя понимала, что её голос дрожит, как у испуганного ребенка.

Анатолий фыркнул, пытаясь сохранить привычную суровую усмешку:

— Да я… сильный, девка… не развалюсь… — но его голос предал — хриплый, слабый, с глухой болью внутри.

Из всех троих только Дима держался прямо. Он стоял чуть впереди, держа обломанный ствол ружья, прислушивался к темноте, словно мог различить каждую тень, каждый шаг в ночном лесу. Где-то далеко, на грани слышимости, хрустнула ветка. Все одновременно вздрогнули.

— Они там… — прошептала Рената, на секунду замерев, — они… идут?

— Не уверена, что это люди, — глухо ответил Дима, не поворачиваясь.

Лес жил. Он гудел, шептал, потрескивал. Иногда из глубины приходил низкий, протяжный вой — и невозможно было понять, принадлежал ли он мутанту, зверю или чему-то между.

Рената нервно замотала головой:

— Они не могли… не могли погибнуть все. Макс… Данила… Стас… — её губы дрожали, и она почти не слышала собственный шепот. — Они могли выскочить… как мы… они должны были…

— Ренат, — Дима медленно обернулся, — рушился целый маяк. Не карниз. Не балкон. Целое здание.

Он не говорил жестоко — просто честно. Но от его слов девушку ударило так, будто ледяная волна прошла по спине. Анатолий втянул воздух сквозь зубы, когда Рената затягивала бинт чуть сильнее. Наклонился к ней и тихо буркнул: