Макс не шелохнулся. Только смотрел. Пристально, тихо, изучающе, как будто пытался разобрать каждую микродрожь её ресниц, каждую тень в её зрачках — врёт она или нет.

Несколько секунд казались вечностью. Потом уголок его рта едва заметно дрогнул, будто он усмехнулся чему-то своему.

— Тебе страшно? — спросил он негромко.

Лера не смогла вырваться из его взгляда. Не смогла солгать.

— Да… страшно, — прошептала она.

Он наклонился чуть ближе. Его дыхание коснулось её шеи, затем уха — лёгким, почти невесомым прикосновением. Лера вздрогнула, едва слышно охнув.

— Со мной ты в безопасности, — прошептал он.

Его ладонь скользнула к её талии, уверенно, но аккуратно, и Лера почувствовала, как дрожь пробежала по ней от этого движения. Она не оттолкнула его. Наоборот — будто тянулась к теплу, к этому странному спокойствию, которое он внушал.

Она подняла глаза опять, стараясь дышать ровнее, хотя голос всё равно дрогнул:

— Кто ты?.. — тот же вопрос, заданный раньше, только теперь тише, почти отчаянно, как просьба раскрыться хоть немного.

Макс задержал дыхание на долю секунды, все мышцы будто на миг замерли… и он посмотрел на неё так, словно пытался решить — сказать правду или снова спрятать её за стеной молчания.

Лера замерла, будто время вокруг перестало существовать. Она смотрела на Макса так, словно пыталась ухватить ускользающую мысль — едва заметную тень воспоминания, которая вот-вот сложится в нечто пугающе знакомое.

Максим почти беззвучно произнёс:

— Вспомни меня.

Его голос был низким, спокойным, и именно этим — особенно страшным. Лера выдохнула, едва ощутимо качнув головой.

— Что… вспомнить? — прошептала она. — Я тебя… я никогда…

Но Макс молчал. Глаза его оставались на уровне её лица — внимательные, настороженные, словно он наблюдал за тем, как в ней происходит какой-то внутренний перелом.

— Я тебя раньше не видела, — едва слышно сказала Лера. — Не могла видеть.

Макс вдруг резко, но не грубо, развернул её спиной к себе. Лера ахнула, упершись ладонями в металлическую дверь, и почувствовала, как его корпус плотно закрывает ей путь назад. Холод от металла прошёл через тонкую ткань куртки, и по позвоночнику пробежал дрожащий ток.

Его голос прозвучал у самого её затылка — ниже, глуше, чем прежде:

— Вспомни.

Он даже не давил — просто говорил с уверенностью человека, который точно знает, что её память уже треснула, дала трещину… и вот-вот раскроется.

Лера невольно прикрыла глаза. В висках пульсировало, как будто что-то доведённое до предела требовало быть признанным. Она снова вдохнула — и в этот миг что-то щёлкнуло. Нет — прорвалось.

Темный переулок. Слабый свет фонаря. Человек в маске… Эта линия профиля. Этот разрез глаз. Тот же холодный, спокойный взгляд.

Грудь Леры коротко вздрогнула, и слова сорвались сами:

— Это был… ты…

Её голос дрогнул — смесь ужаса, открытия и бессилия. Макс за её спиной не шелохнулся. Лишь уголок его губ чуть заметно поднялся — так, чтобы она не видела, но чтобы знала, что он улыбается.

Он наклонился к ней, едва касаясь дыханием её уха:

— Я знал, что ты помнишь.

Лера сжалась, будто от вскрывшейся истины стало холоднее, чем в этих железных каютах. Воспоминание накрыло её окончательно — резкое, яркое, как вспышка: тот вечер, звук шагов, глухой голос, внезапный страх, который тогда она не смогла объяснить.

Она снова увидела чужие глаза в темноте… И теперь понимала: это были его глаза.

Макс стоял за её спиной, не отпуская, будто давая ей время свыкнуться с осознанием. А Лера едва дышала, чувствуя, как к горлу медленно подступает дрожащий, ледяной ужас того вечера, который она так долго пыталась забыть.

И она вспомнила. Не просто темный переулок и маску. Она вспомнила запах — кожи, дождя и чего-то чужого, опасного. Вспомнила, как грубая ткань его перчатки натирала щеку. Как ее собственное тело, скованное страхом, внезапно отозвалось на его силу предательским трепетом. Утром она говорила подруге о решительности, о мужчине, который не будет спрашивать, а просто возьмет. И вот он взял. Год назад. И сейчас.

Абсурдность происходящего достигла пика. Она, прижатая к двери в подъезде собственного дома, испытывала невыносимое наслаждение от рук незнакомца, который когда-то стал для нее воплощением кошмара. И этот кошмар теперь ласкал ее с такой пронзительной нежностью, что все ее существо восстало против самой себя. Стыд сгорал дотла в мгновенно вспыхнувшем огне. Мысли спутались, уступив место одному лишь животному, всепоглощающему чувству. Волна нарастала, горячая и густая, сметая страх, стыд, саму память. Она закричала, глухо, уткнувшись лицом в дверь, ее ноги подкосились, и только его тело, жесткое и неподвижное, удержало ее от падения.

Она видела звезды позади закрытых век, слышала собственное бешеное сердцебиение в ушах. И сквозь этот гул до нее донеслось его тяжелое, прерывистое дыхание. Губы снова коснулись ее затылка — на сей раз почти что с нежностью.

Потом давление исчезло. Лера, все еще дрожа, медленно, с трудом обернулась. В длинном, тускло освещенном подъезде никого не было. Только легкий запах ветра и далекий шум города за дверью. Было пусто. Будто его никогда и не было.

Она простояла так, кажется, очень долго, опираясь о холодную дверь, пытаясь поймать воздух. Щеки горели, тело ломило, как после тяжелой болезни. А внизу живота все еще пульсировало смутное, стыдное эхо.

Последующие полгода она ловила себя на том, что вглядывается в тени переулков, ищет в толпе высокую, скрытную фигуру. Прислушивается к шагам позади спиной. Иногда по ночам ей казалось, что она слышит его голос, тот самый, низкий и глухой, у самого затылка.

Но его больше не было. Только тень, только призрак, оставивший в ней незаживающую, странную рану, в которой боль и запретное наслаждение навсегда сплелись в одно целое.

Лера выпрямилась, отшатнувшись от двери. Голос дрожал от ярости и унижения:

— Ты псих… Больной человек! Как ты смеешь…

Он не дал ей договорить. Резкое движение — и его ладонь снова легла на низ ее живота, прижимая всем телом к холодному металлу. Пальцы вновь скользнули под ткань, и она вздрогнула, но уже не от страха, а от стремительно нарастающего, ненавистного себе возбуждения.

— Молчи, — его губы снова коснулись ее затылка. Дыхание было горячим и неровным. — Ты слишком долго меня игнорировала. Делала вид, что не замечаешь. Что не помнишь.

Его пальцы двигались с гипнотической, неумолимой точностью, вычерчивая на ее коже узоры, от которых перехватывало дыхание. Она пыталась бороться, вырваться, но тело предательски выгибалось навстречу, исторгая тихий, сдавленный стон.

— А я… — его голос прозвучал как признание и как приговор, — … следил. Ждал.

Она собралась с силами, чтобы прошипеть: «Гребаный сталкер…», но в этот самый момент волна накрыла ее с такой силой, что мир поплыл перед глазами. Ноги подкосились, и только его железная хватка удержала ее от падения. Она повисла на его руке, беззвучно крича в ладонь, которую сама же прижала ко рту, сотрясаемая конвульсиями оргазма, смешанного со слезами ярости и стыда.

Он тяжело дышал ей в шею, все еще прижимая к себе. Через тонкую ткань куртки она чувствовала бешеный стук его сердца. Или своего? Все смешалось в оглушительном гуле в ушах.

Когда спазмы стали стихать, оставив после себя дрожь и пустоту, он медленно отпустил ее. Лера едва устояла, опершись о дверь.

Повернувшись, она снова увидела лишь пустой, освещенную тусклой лампочкой каюту. Только запах его кожи и влажное пятно на двери от ее дыхания напоминали о том, что это не было кошмаром. Она осталась стоять напротив него, всё ещё помня его прикосновения, и с мыслями, запутавшимися в паутине страха, гнева и чего-то еще, о чем она боялась себе признаться.

На маяке мерцал темный экран, и все стояли так тихо, будто боялись дышать. Никто не знал, что будет дальше — объявят имя? Грохнет что-то? Выключится свет?